От редакции.
Приводимые ниже воспоминания бывшего Командира 3 Барнаульского Сибирского Стрелкового полка Полковника Камбалина записаны много лет спустя по памяти, уже на чужбине и для печати не предназначались.
Многие детали ранних событий уже исчезли из памяти, уступив место позднейшим и более ярким.
Виденное и пережитое описано так, как было непосредственно воспринято автором и живо в душе по сие время. Никаких письменных документов, заметок, дневников о том времени к сожалению не сохранилось, поэтому за то или иное могущее быть не точным описание или оценку хода событий или их дат автор заранее просит его извинить.
Являясь одним из многочисленных звеньев Белой борьбы в Сибири, боевые действия в Барнаульско-Бийском районе совершенно не освещены в военно-мемуарной литературе.
Редакция «Вестника»


После тягостного оставления 1-й Сибирской армией Вятской и Пермской губерний и всего Урала с его богатейшей промышленностью, в августе месяце 1919 г., части ее задержались на линии р. Тобол, где в течение сентября-октября вели с переменным успехом бои с ордами красных.
Надежды, возлагавшиеся главным командованием (генерал-лейтенант Дитерихс) на Степную конную группу генерала Иванова-Ринова по обходу правого фланга красных южнее г.г. Петропавловска и Кургана и разгрома их, к великому сожалению, не оправдались.
Положение на Восточном фронте белой борьбы было крайне напряженным.
Красные проявляли необычайную активность, вводя в бой все новые и свежие части, перебрасываемые из Европейской России.
Пропаганда большевиков широкой волной разливалась в нашем тылу, по всему простору необъятной Сибири, проявляясь в огне повстанческого движения, охватившего огромные районы, как, например, Славгородский, Бийско-Кузнецкий, Минусинский, Тасеевский, что к северу от г. Канска и Иркутский (Балаганский и Верхоленский уезды). Наконец, и сибирская деревня, до того спокойная и пассивная, была охвачена революционной заразой. Хотя в Сибири и отсутствовали важнейшие стимулы этого движения в виде больного аграрного вопроса, свойственного и характерного для деревни Европейской России, но стремление к столь своеобразному пониманию свободы пьянило и туманило головы неуравновешенной части населения.
Ряд ошибок местной администрации, отсутствие твердой власти на верхах, бесчинства и грабежи, как добрых союзников — чехов и поляков, так и наших карательных отрядов, только подливали масло в огонь деревенского революционного движения, играя на руку большевикам.
Красные не жалели ни сил, ни средств дабы раздуть это брожение и ввести его в русло коммунизма. Сотни агитаторов и военспецов переправлялись разными способами через фронт в наш тыл и вели свою преступную работу — если не при прямом содействии, то во всяком случае при благосклонном сочувствии местной интеллигенции социалистического толка (с.р.). Представители земства, народного просвещения, городских самоуправлений и, особенно, кооперации душою почти поголовно были на стороне большевиков. Власть и армия оказывались в изолированном положении, могли полагаться только сами на себя и на незначительный слой городской буржуазии.
При создавшейся политической обстановке не только нельзя было рассчитывать на достаточные пополнения частей армии, но сплошь и рядом приходилось от них отказываться или просеивать и тот немногочисленный контингент распропагандированных пополнений, что попадал в измотанные и поредевшие части.
Случаи одиночных перебежек и переходов целых наших рот и батальонов к красным все учащались, внося ослабление и деморализацию в войска. Приближалась зима с ее сибирскими трескучими морозами и невзгодами. Снабжение частей продовольствием, амуницией и вооружением с каждым днем становилось затруднительнее, т.к. транспорт пришел в расстройство, да к тому же он почти всецело находился в иноземных руках братушек чехов и других союзников, безобразному и своевольному хозяйничанью коих на Сибирских железных дорогах не было предела.
Достаточно было какому-нибудь паршивенькому чешскому комендантику маленькой станции не дать паровоза к поезду — и состав простаивал на станциях сутками, хотя бы и имел груз особой важности — такой как огнестрельные припасы, медикаменты и проч[ее].
Неуспехи наши на реке Тоболе решили участь г. Омска, — резиденции Верховного Правителя и Временного правительства. Эвакуация Правительственных и тыловых учреждений из Омска, предпринятая, кажется, еще в конце сентября, шла полным ходом, чем окончательно нарушила движение по Сибирской железной дороге.
Части 1-й Сибирской армии генерал-лейтенанта Пепеляева к означенному времени (сентябрь, октябрь) занимали на Ялуторовском направлении район г. Ишим, ст. Голышманово, Тюмень Омской ж. д. и от нее к северу, почти до Тобольска.
В начале ноября распоряжением Ставки 1-я Сибирская армия была сменена соседними частями и, кажется, свежепополненным корпусом генерала Каппеля, и оттянута в район Средней Сибири для переформирования и пополнения.
Полки после долгих мытарств и потери драгоценного времени из-за перегруженности Сибирской железной дороги эвакуацией, прибыли в свои родные города.
Штаб 1-й Сибирской стрелковой дивизии (генерал Мальчевский), 1-й НовоНиколаевский Сибирский стрелковый полк и 2-й Барабинский Сибирский стрелковый полк — в г. Новониколаевск, 4-й Енисейский Сибирский стрелковый полк и штаб 1-го Средне-Сибирского корпуса (генерал Зиневич) — в г. Красноярск, 3-й Барнаульский Сибирский стрелковый полк — в г. Барнаул. Штаб 1-й Сибирской армии (генерал Пепеляев) и 2-я Сибирская стрелковая дивизия (5 Томский Сибирский стрелковый, 6-й Мариинский, 7-й Кузнецкий и 8-й Бийский Сибирский стрелковый полк) полностью — в г. Томск.
Отправив 3-й Барнаульский Сибирский стрелковый полк под командой своего помощника капитана Богословского [1] в г. Барнаул, я по распоряжению начдива 1-й Сибирской остался в г. Омске для выполнения особой, возложенной на меня, задачи.
Омск переживал свои последние дни под властью белых. Беспорядок и нервная суета царили везде и всюду.
Шла спешная хаотическая эвакуация тыловых учреждений, штабов и беженцев. Станция Омск и город были забиты поездами, обозами и разношерстными частями войск, как проходящих с фронта, так и местных, наскоро формируемых (например, морской полк). Стояла зима, но р. Иртыш еще не сковало льдом, и все мы с тревогой посматривали на западный берег реки, где скопилось невероятное количество обозов войсковых частей, в том числе и нашей 1-й Сибирской дивизии. Переправа же, за остановкой паромов-пароходов, была только одна — железнодорожный мост у станции Куломзино.
Панические слухи о предполагаемом восстании местных большевиков еще больше усиливали растерянность и неурядицу в городе. Для подавления могущих быть беспорядков наш 2-й Барабинский Сибирский стрелковый полк был временно задержан в г. Омске и стоял эшелоном на путях в районе бывшей Всероссийской выставки на юго-восточной окраине города.
У командира названного полка полковника Ивакина я и приютился на время пребывания своего в г. Омске. Кстати, могу подтвердить, что из общения с полковником Ивакиным за эти дни у меня не осталось в памяти ничего такого, что могло бы дать хоть незначительный намек на ту тяжелую трагедию, что разыгралась в г. Новониколаевске спустя недели две. Я подразумеваю восстание 2-го Барабинского Сибирского стрелкового полка и смерть полковника Ивакина. Очевидно, это уже в Новониколаевске эсеры обработали полк Ивакина и толкнули его на государственное преступление.
Выполнив возложенное на меня поручение начдива, я за два дня до занятия красными г. Омска, покинул его навсегда.
С тяжелым чувством горечи я расставался с городом Омском, ставшим мне дорогим и родным по незабываемым воспоминаниям первых шагов своей офицерской службы в 11-м Сибирском Семипалатинском полку в 1909-10 годах.
Это был один из старейших Сибирских полков (в 1911 г. праздновал свой 200-летний юбилей), покрывший свое старое знамя славой в Русско-японскую войну в составе 4-го Сибирского корпуса генерала Зарубаева и из рядов которого вышли широко известные в Белой армии Сибири доблестные генералы Г. А. Вержбицкий и И. С. Смолин.
Наконец, эшелон 2-го Барабинского Сибирского стрелкового полка получил распоряжение из штаба фронта отбыть к своему месту назначения в г. Новониколаевск и, после бесконечных и нудных задержек на станциях, мы двинулись на восток.
Сибирская железная дорога была буквально забита поездами. Движение совершалось без соблюдения обычных правил и порядка, да и некому было за ним следить. Служащие дороги выбивались из сил; порою опускали руки, терроризируемые самовластными комендантами эшелонов.
Иные бросали службу и укрывались. Многократно наблюдались случаи саботажа и скрытого вредительства, т. к. среди железнодорожников было немало большевиков.
Картины замороженных в пути паровозов, заносимых метелью вдали от жилья поездов и сотни замерзших трупов в неотапливаемых теплушках, штабеля из трупов тифозных, снятых с проходящих эшелонов, недостаток воды для паровозов, полное отсутствие продуктов питания на станциях, когда-то изобиловавших всякою снедью, крушения и смерть от рук красных партизан, нагло нападавших даже на эшелоны воинских частей, были обычными явлениями в то кошмарное время.
Без чувства ужаса нельзя вспоминать все это и теперь, через восемнадцать лет.
Оставив эшелон барабинцев в пути, я с большим трудом, пересаживаясь с поезда на поезд, добрался до г. Новониколаевска, откуда до г. Барнаула по Алтайской ж. д., как я узнал, ехать было немного свободнее и легче.
Установив связь со штабом 1-й Сибирской дивизии, во временное командование коей за болезнью генерала Мальчевского вступил полковник Ивакин, я уехал в г. Барнаул к своему полку.
Знакомую и нерадостную картину эвакуации я застал и в г. Барнауле. Власть правительственных учреждений оканчивалась на окраинах города, ибо уезды пылали ярким пламенем крестьянских восстаний.
Особенно активно и дерзко действовали крупные партизанские отряды товарища Рогова в районе между Новониколаевском, Барнаулом и Бийском и товарища Мамонтова в Кулундинской степи Славгородского уезда (между Барнаулом и Семипалатинском). Рогов, бывший фельдфебель, уроженец Бийского уезда, пользовался большой популярностью среди местных крестьян и благодаря этому, а также знанию местности успешно партизанил с весны 1919 года, и был неуловим для многочисленных карательных отрядов, высылавшихся в разное время из Барнаула и Бийска.
Осенью 1919 года Рогов совершенно терроризировал Барнаул своими дерзкими налетами на пригородные деревни, снабжавшие барнаульские базары продуктами питания, вызывая тем недостаток продовольствия и брожение в городском населении, особенно среди рабочих Главных мастерских Алтайской железной дороги.
Был случай, когда команда нестроевой роты 3-го Барнаульского полка, посланная за сеном в д. Затон на правый берег р. Оби, вернулась без подвод: последние были отобраны налетевшим отрядом красных партизан, при этом люди наши были избиты и едва удрали в город.
Высшая военная власть в городе и губернии (Алтайской) была сосредоточена в руках Особоуполномоченного от штаба Томского (или Средне-Сибирского) Военного Округа (командующий войсками генерал-лейтенант Матковский, впоследствии расстрелянный большевиками). В должности этой состоял добрейший генерал-майор Биснек — старый боевой офицер, георгиевский кавалер, участник Мировой войны, но человек мало приспособленный к особым условиям гражданской войны и особенно плохо разбиравшийся в политике [2]. Между тем, ему же, несмотря на наличие гражданской власти в губернии, приходилось сталкиваться и решать вопросы вне его компетенции, как например, дела Следственной Комиссии, полиции, продовольственные и прочие. В ближайшем ведении штаба Особоуполномоченного была борьба с повстанцами, поэтому все части войск расположенные в гг. Барнауле, Бийске и Камне в оперативном отношении также подчинялись ему.
В описываемое время в г. Барнауле находились следующие части войск: 3-й Барнаульский Сибирский стрелковый полк (3 батальона неполного состава при 20-22 пулеметах), 15-й Воткинский запасный полк (состава слабого, точного не помню), Отряд особого назначения Алтайской губернии — 2 сотни (командир отряда полковник Де-Липпе-Липский [3]), Дивизион артиллерии морских стрелков — около 12-16 легких орудий английского образца (командир Дивизиона полковник С-ко [4]) и полк «Голубых улан» с составе 2 эскадронов (1-й дивизион находился в г. Семипалатинске при Штабе Степного корпуса), сформированный из местной молодежи еще тотчас же после освобождения Барнаула от красных в июне 1918 г. (командир полка полковник Андрушкевич [5]). Кроме этого, была только что сформирована дружина ополченцев («крестовиков»), влитая мною впоследствии на пополнение 3-го Барнаульского полка. На охране Алтайской железной дороги в Барнауле стоял 13-й Железнодорожный охранный батальон — 2 роты и, наконец, дружины самоохраны в ближайших окрестных деревнях.
В г. Бийске стояли 52-й Сибирский стрелковый полк (13-й Сибирской стрелковой дивизии) — командир полка полковник Поляков [6], Инженерная рота и мелкие команды железнодорожной охраны. На линии Алтайской железной дороги между Барнаулом и Семипалатинском, в районе станций Рубцовка — Алейская против партизан тов. Мамонтова оперировали два полка 12 Сибирской стрелковой дивизии (кажется, 45 и 46 Сибирские стрелковые полки) с двумя бронепоездами под общим командованием полковника Бранденбург (или Брандербургер?) [7]. В оперативном отношении, впрочем, они были подчинены штабу Степного корпуса.
Количество войск было достаточное, но в боевом отношении можно было рассчитывать далеко не на все части, ибо пропаганда большевиков коснулась уже многих их них, а общее напряженное политическое положение и военные неудачи заронили сомнение и внесли упадок духа. Зарождавшаяся деморализация сказывалась в городе чуть не в ежедневных бесчинствах, в самоуправствах и грабежах («реквизициях») чинов частей, особенно долгое время пробывших в тылу и побывавших в карательных экспедициях против непокорных деревень. Отличались этими подвигами «голубые уланы» и Отряд особого назначения, — в составе последнего было немало авантюристического и сомнительного по большевизму элемента.
В городе царил полный застой в общественной и торговой жизни, вызванный беспорядочной эвакуацией и неуверенностью в завтрашнем дне.
Железнодорожное сообщение с Новониколаевском и Бийском прерывалось по несколько раз в неделю налетами красных партизан, разрушениями мостов, разъездов и станций, а также порчей телеграфа.
В конце ноября 1919 года, вскоре по моем прибытии в г. Барнаул, штаб Особо Уполномоченного с генералом Биснек эвакуировался на Восток и распоряжением Штаба Главнокомандующего, генерала Каппеля, на меня было возложено временное командование частями войск Барнаульского и Бийского районов впредь до прибытия назначенного на эту должность Генерального Штаба полковника Д.Н. Сальникова (бывший наштаверх при генерале Дитерихсе) [8] с заданием во что бы то ни стало обеспечить владение этим районом, важным как в стратегическом, так и в экономическом отношениях, ибо край этот всегда изобиловал запасами хлеба, мяса и других продуктов. Помнится, что во время Мировой войны одна только станция Барнаул, например, ежедневно грузила и отправляла на фронт до десяти вагонов мяса из запасов огромных, прекрасно оборудованных холодильников Военно-Промышленного Комитета.
Не нужно забывать, что Барнаул до и во время войны являлся крупным центром Алтайской кооперации с ее многочисленными оборотами в торговых, промышленных и заводских предприятиях края.
Богатства Алтайской губернии были неисчерпаемы.
Удержанием этого района обеспечивалась связь с 2 Степным корпусом, действовавшим на Семиреченском и Западно-Алтайском фронтах (Усть-Каменогорский уезд, Семипалатинской области).
Между тем, с падением Омска и переездом штаба фронта в г. Новониколаевск, наш фронт откатывался все дальше и дальше на восток, приближаясь к рубежу р. Оби, где, по-видимому, наше командование и предполагало задержаться и дать отпор красным.
В 3-м Барнаульском полку шла горячая организационная работа — пополнялись поредевшие ряды батальонов, приводилась в порядок хозяйственная часть полка, шло обучение пополнений. Заботы о теплом обмундировании легко разрешались покупкой такового в кооперативах и у крупных шубных и пимокатных фирм, как-то братьев Бухаловых, Кашина, Голалаева и др.
Ввиду предполагаемой эвакуации казначейства и банков, еще до их отъезда, по моему распоряжению части войск запаслись нужными суммами разменных денежных знаков; так, например, наш полк имел в денежном ящике до 12 миллионов рублей. Для полка сумма небывалая! Эта предусмотрительность начальника хозяйственной части полка штабс-капитана Бухалова (бывшего местного купца, прекрасного хозяина и коммерсанта) впоследствии, во время похода по рекам Ангаре и Лене, нам оказалась очень кстати.
Не оставлены были без внимания и забот семьи как чинов 3-го Барнаульского полка, так и других частей гарнизона. Еще в конце ноября несколько эшелонов с семьями офицеров, снабженных продовольствием, с комендантами-офицерами из числа раненых, отбыли из Барнаула на Новониколаевск, который и проскочили благополучно, но, к великому огорчению, в дальнейшем, в районе станций Тайга — Боготол эшелоны разделили общую участь тысяч других беженцев, застрявших в пути и попавших в руки красных.
Доля некоторой вины в этом печальном событии падает и на Штаб Уполномоченного генерала Биснек и вот почему. Еще в конце октября месяца, когда положение в г. Барнауле было очень тревожным и даже угрожающим со стороны местных большевиков, группа семей чинов нашего полка обратилась через мою жену Е.А. Камбалину к генералу Биснек с просьбой о предоставлении им возможности выехать в г. Иркутск или Забайкалье. Главным затруднением для частных лиц была, конечно, невозможность достать вагон, что легко могло устроить лицо власть имущее. Штаб генерала Биснек не только ничего не сделал в этом направлении, но моя жена даже подверглась незаслуженным упрекам со стороны генерала Биснек, заявившего, что отъезд офицерских семейств вызовет дурные толки в городе и осложнит и без того тяжелое положение. Разыгравшаяся с семьями трагедия в дальнейшем указала, кто был дальновиднее и кто решительнее поступал в такое исключительное время.
Несколько энергичных дам, в том числе моя жена, М.А. Окорокова — жена известного в Барнауле инженера А.М. Окорокова (бывшего министра торговли Омского правительства) [9], все-таки достали теплушку и после ряда мытарств на Сибирской железной дороге добрались благополучно до г. Читы.
С оставлением Барнаула правительственными учреждениями и штабом уполномоченного вся власть в городе, уезде и насколько возможно было в глубь по Алтайской губернии, была сосредоточена в руках командующего войсками Барнаульского и Бийского районов. Генерального Штаба полковник Сальников все не прибывал и, как впоследствии выяснилось, сказался больным, дабы не забираться в такую глушь, не быть вдали от больших Штабов в такое изменчивое тяжелое время. Вместо него назначен был генерального штаба полковник И.И. Попов (бывший наштакор 4-го Сибирского у генерала Гривина), мой однокашник по Иркутскому юнкерскому училищу, ожидавшийся приезд коего для меня был особенно приятен еще и по установившимся у нас личным дружеским отношениям со школьной скамьи и по Русско-Германской войне [10].
Очередной перерыв железнодорожного сообщения у станции Черепановой Алтайской ж. д. и крушение бронепоезда, на котором спешил в Барнаул полковник Попов, вынудили его возвратиться в Новониколаевск. Значительные денежные суммы для частей района, которые вез с собой полковник Попов, мы так и не получили, но к счастью не обогатили ими и красных партизан. Таким образом, волею судьбы мне самому пришлось, удерживая бразды правления, принять меры по выполнению задачи, поставленной войсковым частям района. Налаженного аппарата для управления никакого не было. Пришлось попросту использовать офицеров штаба 3-го Барнаульского полка и лично войти в тесный контакт с командирами частей. Неоценимые услуги делу оказали своими неустанными трудами оперативный адъютант штаба 3-го Барнаульского полка штабс-капитан Р-цев [11], начальник службы связи штабс-капитан Каблуков, его помощник поручик Васильев [12] и др.
Поддержка связи с Новониколаевском и Бийском и охрана железной дороги требовали больших усилий и значительного расхода людей. Имеющийся слабый бронепоезд, сооруженный из углярок, непрерывно курсировал на названных выше участках железной дороги, разгоняя группы и мелкие отряды красных партизан.
Роты 3-го Барнаульского полка, как наиболее стойкие и надежные, были единственной нашей опорой в предпринимаемых операциях, поэтому и вся тяжесть боев естественно ложилась на них. Не раз самому приходилось выезжать на паровозе в экстренных случаях на угрожаемые участки фронта.
В эти дни, помню, ко мне явился небезызвестный на Алтае капитан Сатунин [13], знаменитый своей успешной партизанской борьбой с красными на Алтае еще весной и летом 1918 года, приведшей к освобождению от большевиков всей Ойратии (Каракорумский уезд) и южной части Бийского уезда. Базой его был пограничный таможенный пост Кош-Агач на Чуйском тракте, что идет долиной р.р. Катуни и Чуи на Кобдо в Монголии.
Капитан Сатунин, решительный и отважный кадровый офицер, сумел в Ставке (Омск) убедить кого было нужно принять его план партизанской войны с большевиками на Алтае и, заручившись личными полномочиями Верховного Правителя адмирала Колчака, прибыл в Барнаул, направляясь к старым знакомым местам для повторения однажды удачно выполненного предприятия. Ехал он со своим начальником штаба моряком Елачиным [14].
Его интересовали вопросы вооружения, снаряжения, снабжения денежными средствами и набора добровольцев в отряды; эти вопросы предстояло разрешить в Бийске — переходном пункте по пути на Алтай.
Затруднений к разрешению их в положительном смысле с моей стороны не встречалось и мы быстро с ним столковались.
Капитану Сатунину разрешено было взять потребное количество винтовок, гранат, пулеметов и патронов из Бийского гарнизона, о чем начальнику последнего даны были соответствующие распоряжения.
Дело с деньгами было сложнее, т. к. для Монголии и Алтая ему нужно было серебро, а не бумажки Сибирского правительства. К счастью его, капитан Сатунин застал в Бийске еще не успевшее эвакуироваться Государственное Казначейство, серебряным запасом коего он и воспользовался.
Ответственность за эту операцию я принял на себя, что и подтвердил особым распоряжением на имя управляющего Бийским уездным казначейством.
Впоследствие я узнал, что капитану Сатунину удалось в Бийске набрать отряд из офицеров и добровольцев до 300 человек, хорошо вооружить, снабдить всем необходимым и даже прихватить на всякий случай одно старое легкое орудие. Отряд своевременно ушел в горы, где он успешно боролся с красными в течение зимы 1919-20 гг. Весной 1920 г. в отряде на почве якобы недовольства своевольством капитана Сатунина в расходовании запаса серебра вспыхнул бунт, окончившийся трагической смертью Сатунина и расколом отряда на две части, одна из которых под командой поручика Кайгородова [15] (или Смоленникова?) до конца года лихо и дерзко громила красных в Западном Алтае, в своих смелых налетах доходя до линии р. Чарыша и даже р. Алея. Семьи и одиночные люди отряда Сатунина пробрались в г. Кобдо, где и осели, находя неизменное и заботливое покровительство тамошнего российского консула госп. Кузминского, с которым многие впоследствии выехали в Центральный Китай, когда красные проникли и в Монголию.
Не успел я расстаться с капитаном Сатуниным (числа 3-4 декабря 1919 г.), мне доложили, что меня желает видеть полковник Бранденбург (а может быть Бранденбургер — точно не помню). Я поражен был видом вошедшего — изможденного, одетого в отрепья штатского пожилого человека. Но то, что он поведал, было еще ужаснее. Полковник Бранденбург — начальник отряда, действовавшего на Семипалатинском направлении, только что пешком с семьей и несколькими офицерами добрался до Барнаула со станции Алейской (верст 80 западнее Барнаула), где стоял его штаб и два бронепоезда. Три дня тому назад вспыхнуло восстание на одном из бронепоездов. Восставшие артиллерийским огнем расстреляли другой бронепоезд, разгромили штаб отряда и подняли восстание в 45-м и 46-м Сибирских стрелковых полках. В последних бунтовщики перебили почти всех офицеров и передались красным. Полковник Бранденбург с семьей чудом уцелел и спасся бегством в степь. Обстановка, сообщенная им, крайне осложняла наше положение, создавая непосредственную угрозу Барнаулу с Запада.
Оказав содействие пострадавшим по отъезду их в Новониколаевск, я немедленно собрал совещание начальников отдельных частей гарнизона, на котором мы все выработали план обороны г. Барнаула и большого железнодорожного моста через р. Обь.
Лично объехав намеченные позиции по боровым песчаным холмам к западу от Барнаула, мы с начальником артиллерии полковником С-ко разработали и действия артиллерии в случае наступления красных. Отдав приказы на случай боя и приняв меры на случай выступления местных большевиков, стали ждать дальнейшего развития событий, которые не замедлили разыграться.
В течение этих же тревожных дней в г. Новониколаевске произошел бунт 2-го Барабинского Сибирского стрелкового полка, которым командовал полковник Ивакин (он же являлся временно командующим 1-й Сибирской стрелковой дивизии). Это трагическое событие косвенным образом бросило тень и на мое доброе имя.
Дело в том, что временно командуя войсками Барнаульского и Бийского районов, я оставался и законным командиром 3-го Барнаульского полка, поэтому по своей должности поддерживал связь с полковником Ивакиным, обмениваясь с ним депешами служебного характера. Нередко он осведомлял меня об общей обстановке на фронте и в тылу, а также о политических событиях момента. Некоторые его депеши были для меня довольно загадочны, особенно по вопросам политики, но целыми днями поглощенный текущими делами, я не особенно в них вникал.
Говорил он, между прочим, что намечается якобы новый состав правительства при участии земцев и других общественных кругов, что с ними ведутся переговоры. С его слов у меня создавалось впечатление, что все это делается лицами, причастными к правительственным кругам и с согласия высшего командования, и что сам командарм 1-й Сибирской генерал Пепеляев принимает во всем этом близкое участие.
Как солдат, я считал, что вопросы политики меня не касаются, и отдавался всей душой боевой работе.
Неожиданно однажды меня посетил председатель барнаульской уездной земской управы госп. Каллистратов (тип интеллигента-народника). Принятый один на один, он повел такие речи: Омское Правительство-де оказалось несостоятельным вывести страну из создавшегося тяжелого положения, что власть скоро перейдет в руки представителей земства и общественности, война должна быть закончена миром с большевиками, которые-де теперь уже не те, многому научились и сумеют восстановить порядок и хозяйство. Довольно крови — мы братья. Достаточно вашего слова и Барнаул будет спасен от разрушения и жертв. Всем господам офицерам прощение и сохранение занимаемых положений, вы будете назначены Командующим Барнаульским округом и проч. Долго и сладко пел мне г. Каллистратов свою насвистанную большевиками песенку.
Терпеливо его выслушав, я привел ему свои возражения и посоветовал обратиться к представителям правительственной власти в Новониколаевске, так как сам я представляю только военное командование и других полномочий не имею. Категорически отказываясь принять предложение, я заявил, что принял и выслушал его как частное лицо, а не как представитель военной власти, иначе дело это могло принять для него дурной оборот.
Я не придал этому посещению большого значения, так как последние сведения из Новониколаевска были крайне неутешительны и давали повод думать, что мы в Барнауле долго не засидимся.
В этот же день была получена телеграмма из штаба фронта о том, что переворот, затеянный якобы полковником Ивакиным, не удался, части 2-го Барабинского Сибирского стрелкового полка разоружены. Сам «вор» Ивакин арестован и предан военно-полевому суду.
Как громом поразила меня эта весть. Тогда только мне стали понятны и посещение земца Каллистратова, и загадочные намеки полковника Ивакина на какую-то земскую власть и общественность.
Искренно мне стало жаль несчастного Аркадия Васильевича Ивакина, еще не так давно доблестно водившего свой полк в бой, громившего красных и на Байкале, и на Урале, и на р. Каме, до глубины души ненавидевшего большевиков. Нервный, вспыльчивый, преданный Белой Идее, но политически безграмотный, как и большинство офицеров, он поддался сладким уговорам и обману бесчестных левых политиканов и пал жертвой безвременья.
Отношения наши с ним не остались без внимания со стороны штаба фронта. Генерал Каппель потребовал от меня представить ему объяснения по этому делу и всю переписку мою с полковником Ивакиным, что и было мною выполнено безотлагательно.
По-видимому, генерал Каппель удовлетворился моими объяснениями и понял, что если, быть может, с большой, впрочем, натяжкой, я и был виновен в недонесении, то для обвинения меня в соучастии данных никаких не было. Дело предали забвению. Генерал Каппель вновь подтвердил приказ: удерживать Барнаульско-Бийский район во что бы то ни стало.
Из разноречивых сведений, добытых впоследствии, полковник Ивакин, по одной версии, будто бы застрелился, по другой — убит при попытке к побегу. Зная решительный характер Ивакина, я склонен думать, что первая версия более вероятна.
Утрата веры и шатание умов в годы лихолетья и смуты явления обычные. Из эпохи Гражданской войны мы знаем примеры предательства и измены покрупнее и поярче Ивакинского.
Перехожу к продолжению своего повествования о последних днях г. Барнаула под властью белых в декабре (5, 6, 7, 8, 9) 1919 г.
Партизанские красные отряды в окрестностях Барнаула начали проявлять необычайную активность и дерзость. Город был наводнен их тайными агентами, которые при содействии местных большевиков — рабочих пимокатных, канатных и других заводов, а также железнодорожных мастерских Алтайской дороги, вели бешеную пропаганду, сея смуту и панику в населении и деморализуя части войск.
Агитаторов не раз ловили в казармах 3-го Барнаульского полка и расправлялись с ними беспощадным образом. Существовавшая в городе контрразведка эвакуировалась со штабом уполномоченного, своей же мы за краткостью времени и отсутствием опытных руководителей наладить как следует еще не успели.
Впрочем, в каждой отдельной части были организованы свои ячейки внутренней разведки с весьма ограниченным полем деятельности. Этим исчерпывались наши меры по борьбе с большевиками на этом важном участке Гражданской войны.
За пренебрежение этим могучим средством воздействия на душу, на психологию массы, за неумение поставить на должную высоту развитие этого действительного рода оружия, мы жестоко платились в течение всей Гражданской войны.
Результаты агитации красных агентов стали уже обнаруживаться: 5 декабря караул у железнодорожного моста через р. Обь из состава 13-го железнодорожного охранного батальона с пулеметом скрылся, уйдя к красным.
Приказал Отряду особого назначения принять на себя охрану моста, командиру же 13-го железнодорожного охранного батальона разоружить — как ненадежные — 2 роты батальона, занимавшие караулы на ст. Барнаул.
В городе внешне царил порядок, но слухи ходили один невероятнее другого. Наиболее прозорливые из обывателей запасались провизией и топливом. Зажиточная масса населения, припрятывая свои ценности, опрощалась, переряжаясь в отрепья и подделываясь под пролетариат. Более непримиримые и здоровые духом вступали добровольцами в свой родной 3-й Барнаульский полк и в уланы.
Вызвал у меня сомнение наш 3-й батальон, только что наполненный бородачами прифронтового полка. Пришлось до поры до времени его не вооружать полностью и установить бдительное наблюдение за его расположением в центре города, в помещении бывшего кинотеатра.
6 декабря наши разведывательные части обнаружили наступление красных со стороны деревни Ерестной, что на Змеиногорском тракте в 5-7 верстах на юго-запад от г. Барнаула.
Пехотные наши части спокойно заняли намеченные позиции, артиллерия морских стрелков изготовилась к отбитию атаки и как только красные дошли до пристрелянных рубежей, мы открыли губительный огонь по их цепям.
Красные не ожидали такого дружного отпора и в панике бежали назад, потеряв много убитых и раненых. От последних мы узнали, что перед нами части товарища Мамонтова, пополненные из 45-го и 46-го Сибирских полков, перешедших на их сторону в районе станций Алейской — Поспелиха. «Голубые уланы» удачно преследовали красных верст на 10—15, а затем вернулись в Барнаул.
Между тем, телеграфная связь с Новониколаевском была прервана снова.
Потребовалось усилить охрану промежуточных станций: Алтайской, Повалихи и Тальменки, причем последнюю подкрепил охранной ротой, прибывшей из Новониколаевска под командой поручика С. Носкова (проживающего ныне в Лос-Анджелесе), и легкой отдельной батареей из французских пушек, имевшей незначительный запас снарядов и являвшейся излишней в г. Барнауле ввиду отсутствия упряжек и конского состава.
7 декабря красные прислали через какого-то общественного деятеля Плотникова предложение сдать им Барнаул без боя, обещая всякие гарантии, амнистии и прочие блага, коими еще раз пытались внести смуту в войска гарнизона.
После моего категорического отказа вступать с ними даже в разговоры они снова повели энергичное наступление на том же направлении, содействуя ему демонстрацией на станцию Барнаул с севера, со стороны Глядена (возвышенный левый берег реки Оби).
Нам не стоило больших затруднений и на сей раз рассеять красные орды метким огнем многочисленной артиллерии доблестного полковника С-ко, оказавшегося прекрасным опытным боевым офицером.
Наш бронепоезд успешно оборонял станцию Барнаул и подступы к ней.
Помимо этих операций к западу от Барнаула, все эти дни происходили мелкие боевые столкновения с партизанами на железнодорожных линиях на Бийск и Новониколаевск.
Было очевидно, что между отрядами Рогова и Мамонтова существовала тесная связь для согласования их действий. Окружение Барнаула становилось все более тесным, оставляя открытым только путь на восток. Последние сведения из штаба фронта были крайне неутешительные: красные были уже к востоку от г. Барабинска, а затем из-за нового перерыва проводов мы снова лишились контакта с Новониколаевском. С этой минуты мы могли рассчитывать только на самих себя, да на Господа Бога.
8 декабря красные, вероятно, делали какие-то перегруппировки и особой активности не проявляли.
В Бийске все эти дни тоже шли бои с красными партизанами, но гарнизон города мужественно отстаивал свои позиции.
С утра 9 декабря большевики опять, но еще более настойчиво, по всему фронту перешли в наступление на Барнаул, причем против железнодорожной станции появился уже бронепоезд, очевидно, один из наших взбунтовавшихся на ст. Рубцовка. Неоднократные атаки красных мы отбивали легко артиллерийским и пулеметным огнем, переходя затем в короткие контратаки. Положение в городе, между тем, становилось все более и более тревожным, каждую минуту можно было ожидать выступления местных красных. Комитет городской самообороны, сформированный по просьбе горожан под председательством капитана Тенисова (бывшего помощника командира 13-го железнодорожного охранного батальона) и подчиненный моему штабу, едва справлялся с возраставшими случаями убийств из-за угла, ночными грабителями, бесцельной стрельбой на окраинах и пр[очим].
Все боеспособные части, а их было не так много, были в расходе, резервов никаких. Как известно, характер партизанской войны выматывает войска больше чем большой бой с регулярными частями. Во вверенных мне частях также заметна была большая усталость, что непосредственно влекло упадок духа и боеспособности. Полная невозможность наладить связь со штабом фронта приводила в отчаяние.
Можно было догадываться, что штаб фронта в течение 3 дней не предпринимает со своей стороны никаких мер для установления с нами связи неспроста: очевидно, он занят чем-то более важным, — а это могло быть только приближение фронта к реке Оби, — и создавшейся угрозой самому Новониколаевску. При наличии этого условия наше сидение в Барнауле становилось нелепостью, ибо единственный путь отхода на восток вел на Новониколаевск к Сибирской железной дороги.
Некоторые объективные признаки, уловимые только для военного чутья, стали подтверждать мои догадки. Собранные днем начальники частей высказались за оставление Барнаула, и таким образом, за сохранение частей, оставшихся еще боеспособными. В соответствии с этим 9 декабря я отдал приказ войскам Барнаульского района в ночь на 10 декабря, а Бийского немедленно с получением приказа, оставить занимаемые позиции и отойти на правый берег р. Оби к узловой станции Алтайской.
К вечеру бой затих, и части в полном порядке оставил и Барнаул, передав власть в городе и места заключения городскому комитету самоохраны. Штаб мой около 10 часов вечера на санях выехал на станцию Алтайскую. Ненадежный разоруженный 3-й батальон Барнаульского полка так и остался в городе, разойдясь по домам. Нежелание его воевать и уходить из города мы удовлетворили. Наш бронепоезд под утро последним покинул мертвую станцию Барнаул. Город погрузился в мрак и тишину, нарушаемую только скрипом саней по холодному снегу.
С чувством глубокой тоски и боли покидали мы навсегда родной и милый Барнаул, давший нам столько незабываемых светлых минут, связанных с боевой славой родного 3-го Барнаульского Сибирского стрелкового полка*.
Начался наш Сибирский «Ледяной» поход.
* * *
На ст. Алтайской, с только что прибывшего из Бийска последнего поезда, в Штаб явился командир 52-го Сибирского стрелкового полка полковник Поляков и доложил об оставлении ими Бийска и об обстоятельствах, предшествовавших этому событию.
Бийск, подобно Барнаулу, был окружен кольцом красных партизанских отрядов, не дававших никому возможности выйти из города.
Немногочисленные части гарнизона измотались и таяли ежедневно от дезертирства.
Порядок в городе поддерживался офицерскими ротами и добровольцами отряда капитана Сатунина, предполагавшего со дня на день покинуть Бийск, направляясь на Алтай. Ясно было, что с уходом последних надежных частей в городе оставаться было немыслимо. Местные большевики канатных и кожевенных заводов и табачной фабрики вели безудержную агитацию и готовы были начать резню при первом удобном случае.
8-го декабря капитан Сатунин выступил из Бийска на ст. Улала и Кош-Агач, увозя с собой семьи чинов своего отряда. Всех ненадежных солдат 52-го полка полк. Поляков разоружил и распустил по домам, с оставшейся же небольшой группой верных и преданных патриотов из числа офицеров и солдат, за несколько часов до получения моего приказа отбыл из Бийска.
Грустна и печальна была эта наша встреча с дорогим Василием Ивановичем полк. Поляковым, мягкосердечным и отзывчивым человеком и прекрасным боевым офицером. В прошлом нас связывала совместная служба в 44-ом Cибирском стрелковом полку (в 1910 г.) и дружная плодотворная работа в Барнаульском гарнизоне тотчас же после освобождения его от большевиков в июне (11-14) 1918 г., когда полковник Поляков был назначен подполковником Пeпeляевым начальником гарнизона, а я его начальником штаба.
Долго мы с ним беседовали в ту зимнюю, морозную ночь в теплой, уютной квартире начальника станции, вспоминая далекое невозвратное прошлое и обсуждая тягостное положение настоящего.
К утру полк. Поляков уехал в Новониколаевск в штаб фронта для личного доклада о положении дел на нашем фронте, но добраться туда ему не удалось, и он, бросив поезд, походным порядком ушел в Кузнецкую тайгу, где встретил и присоединился к каким-то частям нашей армии.
10-го декабря красные вошли в Барнаул и принялись наводить свои порядки, о чем мы узнали от бежавших из города знакомых. Мы этот день посвятили укреплению позиций и разведке.
Бронепоезд наш неоднократно доходил до железнодорожного моста через реку Обь и оттуда посылал свои гостинцы в покинутый город и на ст. Барнаул.
Мост нами оставлен был в полной сохранности, т. к. для разрушения такого грандиозного сооружения у нас не имелось никаких технических средств.
Все, что мы были в состоянии сделать — это разобрать в нескольких местах рельсы на мосту и тем оградить себя от внезапного налета красного бронепоезда.
Для обеспечения правого фланга мною в деревню Повалиху был выдвинут отряд особого назначения и, кажется, 15-й Воткинский запасный полк, остальные части занимали позиции у дер. Чесноковки по возвышенностям правого берега реки Оби: небольшой заслон выставили и по железной дороге на Бийск. Ст. Повалиху охраняла рота железнодорожного охранного батальона.
Попытка связаться с Новониколаевском снова не привела ни к чему: где-то в районе ст. Черепановой партизаны перерезали пути и провода.
К вечеру разведка и бронепоезд красных вели перестрелку с нашими частями. На следующий день (11 декабря) с утра большевики предприняли решительное наступление на ст. Алтайскую, отбитое нами без большого труда и потерь; после полудня наступление красных возобновилось, причем значительные силы они направили по тракту на ст. Повалиху, откуда и выбили наш Отряд особого назначения, создавая тем угрозу нашему тылу у ст. Повалихи.
Еще с утра отправленные в тыл на р. Озерки наши обозы и парки едва проскочили через д. Повалиху, когда туда вошли красные.
Судя по интенсивности боя у Повалихи, можно было предполагать, что главные силы красных идут по тракту; к тому же и начертание линии Алтайской железной дороги в этом участке таково, что это направление для красных было кратчайшим для нанесения удара. Между тем, на этот участок мы не могли послать артиллерию, вследствие малой проходимости проселочных дорог для колес из-за глубокого и обильного снега.
Полотно железной дороги было единственным шоссе для нашей артиллерии.
С наступлением вечера приказал отходить частям на разъезде Озерки и дальше на ст. Тальменку, откуда были получены тревожные сведения об угрозе станции со стороны обложивших красных.
Желая переговорить по телефону с Тальменкой, я с несколькими ординарцами по пути заехал на ст. Повалиха. Меня поразила тишина, мрак и пустота на станции. С трудом разыскал сторожа старика, от которого и узнал о печальном и жутком эпизоде, разыгравшемся за полчаса до нашего приезда.
Во время разгара боя в д. Повалихе (2 версты на северо-запад), охранная рота взбунтовалась, убила командира роты, разгромила станцию, забрав телефон и телеграфные аппараты и начальника станции (моего старого знакомого Малецкого) — заложником — ушла к красным в дер. Зудиловку (3 версты на юг).
При свете принесенного сторожем фонаря помещение станции имело картину полного дикого разгрома.
Подождав подхода своих частей, я приказал бронепоезду разрушить железную дорогу в нескольких наиболее чувствительных пунктах, а затем, посадив на него один батальон 3-го Барнаульского стрелкового полка, выехал на выручку ст. Тальменки.
Часть двигалась двумя параллельными колоннами: обозы, парки, Отряд особого назначения и 15-й Прифронтовой Воткинский полк — по тракту Повалиха — Усть-Тальменское. По полотну железной дороги вся артиллерия, полк Голубых Улан и 3-й Барнаульский Сибирский стрелковый полк.
Утром 12 декабря, прибыв на ст. Тальменку и узнав об обстановке от начальника охраны поручика Носкова, я высадил батальон Барнаульцев и приказал им расположиться в соседнем большом селе Усть-Тальменском.
Едва квартирьеры вошли в улицу села, как с противоположной стороны въехал какой-то разъезд. Сойдясь вплотную, наши стрелки вдруг заметили, что всадники были без погон и со звездами на головных уборах.
Сомнений не было — красные.
Началась беспорядочная стрельба и рукопашная свалка.
Услышав выстрелы, командир батальона тотчас же выслал роту на выручку.
Разъезд красных разбежался, но вслед за этим с северной стороны села из леса показалась большая цепь красных, держа направление на село. С места в карьер, развернув остальные роты батальона, я двинул их в бой. Защелкали винтовки, затрещали пулеметы и станция наполнилась свистом и завыванием пуль. Разыгрался жестокий встречный бой...
Для поддержки наступления Барнаульцев, приказал открыть огонь батарее французских орудий, которая стояла, погруженная на платформы поезда на запасных путях. Орудия снимать было некогда, повернули их только жерлами в сторону красных и открыли огонь.
Водонапорная башня сыграла роль хорошего наблюдательного пункта. Бой разгорался, огонь красных, особенно пулеметный, все усиливался. Положение было не из веселых. Подхода наших главных сил можно было ожидать не раньше, чем после полудня, да и трудно было рассчитывать на достаточную боеспособность людей, совершивших 45-верстный ночной марш в условиях суровой сибирской зимы.
Бронепоезд наш выдвинулся за станцию в сторону Новониколаевска до разрушенного места пути и фланговым огнем стал косить цепи красных. В это время к западной окраине длинного села подошел обоз 3-го Барнаульского Сибирского стрелкового полка. Начальник хозяйственной части капитан Бухалов, видя всю картину боя, собрал всех наличных вооруженных чинов обоза, рассыпал их в цепь и внезапно ударил красным во фланг. Обозники, как и 1-й батальон, показали себя молодцами.
Охваченные с обоих флангов огнем и встретив энергичный контрудар с фронта, красные не выдержали и, наконец, понеся потери, откатились за лес, из которого вышли. В течение этого времени с юго-востока группа красных партизан обстреливала станцию. От захваченных пленных выяснилось неожиданное и важное обстоятельство: мы имели дело с регулярными частями красной армии. Красная дивизия, вышедшая из города Камня, что на р. Оби ниже Барнаула, шла на перерез Алтайской ж. д. и одна бригада ее в составе 229-го и 230-го Старорусского пехотного полков вышли на участок Тальменка — Черепаново. Пленные были 230-го Старорусского полка.
Сомнений больше не было в том, что Новониколаевск оставлен нами, чем и объяснялось его упорное молчание. Если бы мы задержались в Барнауле на день-два дольше, единственным выходом, и то гадательным и чреватым неблагоприятными последствиями, было бы отступление на Алтай и Монголию.
С подходом всех наших частей к Усть-Тальменское — Наумово, на совещании начальников решили двигаться на восток в Кузнецкий уезд до установления связи с частями отходящей Армии.
Вследствие обнаруженных на походе затруднений из-за перегруженности обозов и плохого состояния зимних проселочных дорог, я приказал начальникам отдельных частей по их усмотрению, разгрузить парки и обозы от излишнего груза, орудия поставить на платформы или разобрать и везти на санях; всех солдат и офицеров вооружить винтовками и всех лишних нестроевых чинов поставить в строй.
Батарею с французскими орудиями, как неподвижную — бросить, приведя орудия в негодность. Бронепоезд разоружить и подорвать, пулеметы с него передать в строевые части. Меры были героические и трудно проводимые в жизнь, но от выполнения зависело сохранение жизни тысячам бойцов, не желавшим попадать в руки красных палачей.
Кажется, самое трудное человеку расстаться с накопленным богатством и состоянием, поэтому командиры частей, как заботливые хозяева-скопидомы, очень неохотно соглашались на мои предложения. Бедный полковник С-ко, запасливый хозяин, пришел в ужас от мысли, что ему придется бросить около 1000 пудов овса, вывезенного им из богатого и хлебного Барнаула.
Все выездные городские шикарные экипажи и сани тоже должны были попасть в руки новых владельцев в лице мужичков Тальменки и Наумовой, т. к. лишние лошади необходимы были для орудий, снарядов и прочего.
На выполнение всех этих мероприятий оставалось очень немного времени, т. к. согласно приказа по войскам, на утро предстоял поход вверх по р. Чумышу на юго-восток от ст. Тальменки. Оторвавшись от регулярных красных частей, мы сделали в этом направлении два — три перехода, встречая только мелкие банды партизан, а затем, двумя колоннами (для сокращения длинны колонны) повернули круто на северо-восток на большое село Маслянино, расположенное в предгорьях Салаирского хребта с его «черневой» тайгою.
Левая колонна под командой командира 15-го прифронтового Воткинского полка в районе деревни Пеньково имела перестрелку с какими-то неизвестными частями, впоследствии оказавшимися 25-м Екатеринбургским полком нашей 7-й Уральской дивизии. Это было первое наше соприкосновение со своей армией.
Все эти дни похода стояли тихие, ясные, морозные дни и звездные тихие ночи.
Обычно с ночлега выступали около 5-6 часов утра, с малым привалом в полдень в попадавшихся довольно часто деревнях, на ночлег прибывали около 7-8 часов вечера.
Питались хорошо, настроение у людей было бодрое. Богатый хлебом и фуражом, не разоренный еще гражданской войной Чумышский район обеспечивал нам все необходимое.
Меры походного охранения соблюдались неукоснительно, т. к. край кишел партизанами и бандитами. Как курьез, помню следующий случай в д. Маслянино.
Авангард Голубых Улан, не доходя до села, известил местный совдеп, что идет своя красная армия — встречайте.
Легко поддавшиеся на этот трюк совдепщики, действительно устроили им триумфальную встречу с красными флагами, плакатами и торжественными речами, при большом стечении деревенской любопытной толпы народа. У полковника Андрушкевича хватило духу разыграть роль красного командира до конца и узнать о имеющихся запасах фуража, продовольствия и численности местных партизан.
Можете себе представить, как вытянулись и побледнели рожи у совдепщиков, как онемели и прилипли языки их к гортани, и как стайка вспугнутых воробьев, в мгновение ока толпа рассыпалась по деревне, когда скинутая с плеч бурка обнажила блестящие, золотые погоны полковника Андрушкевича.
Более тесное соприкосновение и связь с частями нашей армии произошла в большом горнозаводском селе Егорьевском, на ночлеге в котором мы встретили штаб и части Ижевской дивизии с генералом Молчановым во главе.
От последнего мы узнали горькую истину об оставлении нами Новониколаевска и о беспорядочном отходе по всему фронту частей армии генерала Каппеля.
Я лично навестил генерала Молчанова в его штабе и был встречен радушно и любезно, как им, так и его молодым и приветливым начальником штаба.
Мы без больших затруднений, со взаимной предупредительностью, разрешили все спорные вопросы по расквартированию частей на ночлег и наметили маршрут дальнейшего движения на восток. Особенное внимание было обращено на возможную обеспеченность людей кровом на ночлегах, ибо район предстоящих 2-3 переходов был горный, таежный и малонаселенный.
За чашкой чая во время краткого досуга, вспоминали мы с генералом Молчановым старое, невозвратное, боевое прошлое наших славных частей — 50-го Сибирского стрелкового полка и 6-го Сибирского саперного батальона зимой 1915 г. в Польше. Картины кровавых боев с немцами у знаменитой Воли Шидловской и в Болимовском лесу в конце января 1915 г. и дальнейшее до апреля месяца позиционное сидение наше на удержанных этих позициях, рисовались нам яркими и живыми.
В техническом отношении тогда война была кровавее и беспощаднее, но враг был достойный и благородный, мы, бойцы, не знали тогда ни жгучей ненависти и злобы к врагу, ни издевательств и пыток и того морального упадка и разложения, что несет в себе всякая гражданская война. Атмосфера братоубийственной войны удушающая, она-то и является самой неприглядной, невыносимой особенностью этой борьбы. Известное изречение: «человек человеку — волк», как нельзя лучше определяет нравственный облик гражданской войны.
Распрощавшись с любезными хозяевами, я вернулся в свой штаб и отдал приказ частям Барнаульской группы о дальнейшем движении через Салаирский хребет в бассейн р. Томи в Щегловский уезд, с общим направлением на г. Щеглов.
Кузнецкая тайга (по местному «чернь»), составляла издавна владения Кабинета Его Величества, управлялась местным отделом Алтайского Горного Округа, когда-то разрабатывавшим также многочисленные богатейшие рудники, как, например, Сузунский, Змеиногорский, Локтевский, Риддеровский, Зыряновский и др.
Лесные богатства этого края, главным образом, лиственных пород — неисчислимы.
При тихой зимней погоде, при легком морозце, пощипывавшим нос и щеки, сказочную картину являла вековая тайга, с ее великанами елями, оснеженными тяжелыми пластами рыхлого, сверкающего алмазами снега. При обилии атмосферных осадков порою покров снега достигал 2-3 аршин глубины.
Малонаезженные местные дороги, позволявшие упряжку лошадей только «гусем» (уносом), доставляли немало огорчений и хлопот нашим походным колоннам, особенно артиллерии морских стрелков.
Кони и люди выбивались из сил, поминутно вытаскивая из сугробов ту или иную подводу с орудием или со снарядами.
Достаточно было неосторожно ступить на шаг от дороги в сторону, как лошадь по брюхо проваливалась в рыхлый снег, беспомощно барахтаясь в нем, не находя твердой точки опоры для ног.
Поразительное безмолвие лесной пустыни — тайги в такую погоду нарушалось обозным скрипом, людским говором и криком солдат, подбадривавших провалившихся в снеге лошадей.
Измученные и усталые приходили мы на ночлег, где в тесных избах лесников и засыпали тяжелым мертвым сном.
От д. Вагановой, на восточном склоне Салаирского нагорья, мы вздохнули свободнее, т. к. вступили в равнинную полосу Щегловского уезда, богато населенную и обильную продовольствием и фуражом. Кузнецкий и Щегловский уезды Томской губернии всегда славились своими отличными сибирскими ломовыми лошадьми, — обстоятельство, имевшее для нас не маловажное значение, т. к. благодаря малочисленности казенного обоза, мы широко пользовались обывательскими подводами из попутных деревень.
На остановке в д. Вагановой произошли важных события, определившие характер дальнейшего похода 3-го Барнаульского Сибирского стрелкового полка.
Дело в том, что в этом районе мы влились в общий фронт отходящей армии генерала Каппеля, связались с соседними частями 7-й Уральской дивизии (временно командующий полковник Бондарев) и, кажется, 7-й Кавалерийской дивизией. Так как дальнейшее движение самостоятельной группы войск Барнаульского и Бийского районов, возникшей совершенно случайно, являлось крайне затруднительным ввиду забитости дорог частями других, более значительных групп, а также и невозможностью установления связи с генералом Каппелем и получения новых заданий и маршрута для вверенной мне группы, я решил последнюю расформировать, откомандировав 15-й прифронтовой Воткинский полк в 7-ю Уральскую дивизию, полк Голубых Улан в 7-ю Кавалерийскую дивизию и артиллерию в бригаду Морских стрелков, т. е. попросту отправив части по своим коренным высшим соединениям, я остался со своим 3-м Барнаульским Сибирским стрелковым полком и Отрядом особого назначения. Последний, впрочем, тоже скоро покинул нас, неожиданно, тайком, уйдя куда-то в сторону Сибирской железной дороги.
Такое «самоопределение» отряда Особого назначения меня не удивило и не огорчило нисколько, ибо за время похода он зарекомендовал себя с самой отрицательной стороны.
Привыкший к своевольству и к грабежам, имевший весьма слабое представление о воинской дисциплине, при слабовольном начальнике отряда полковнике Де-Липпе-Липском, отряд этот не блистал боевыми подвигами.
Итак, я снова принял свой 3-й Барнаульский Сибирский стрелковый полк, который хорошо знал и в который верил.
Счастлив подтвердить, что эта вера меня не обманула в продолжение дальнейшего в несколько тысяч верст похода, при самых тяжелых климатических условиях, при обстановке полной безнадежности боев, хаоса, развала власти и армии.
Неожиданно освободившись от трудного управления большой колонной из случайно составленных частей, и тем сняв с себя бремя тяжелой ответственности, я почувствовал небывалое облегчение и все силы свои отдал заботам о вверенном мне полке.
Задачей полку я поставил установление связи со штабом 1-й Сибирской дивизии и присоединение к частям 1-й армии генерала Пепеляева. Из этого задания естественно вытекало и направление нашего движения на северо-восток к Сибирской железной дороге через деревни Журавлиха, Тарасово, Окунево, Салтыково, Летуново и г. Щеглов.
Движение небольшой колонны в один полк имело много тактических преимуществ и легко обеспечивало нам транспортные средства, продовольствие, фураж и кров на ночлегах.
Помню, как уговаривал меня начальник 7-й Уральской дивизии войти в состав его колонны и двигаться южной частью Щегловского уезда на перерез Мариинской Тайги по старым приисковым дорогам и далее на восток через Maриинский уезд.
Маршрут этот был ему указан штабом армии. Имея уже небольшое представление о состоянии таежных дорог и не доверяя этому направлению, я отказался от предложения. Предчувствие меня не обмануло: 7-я Уральская дивизия из Мариинской тайги выйти не смогла, была настигнута красными и сложила оружие.
Впоследствии полковник Бондарев командовал какой-то красной бригадой при наступлении их на Читу в мае 1920 года.
Столкновений с красными партизанами на своем пути к г. Щеглову не имели.
Правда, один раз мы вспугнули банду их, хозяйничавших в каком-то селе недалеко от Щеглова и сжегших там церковь.
Другой раз, только что войдя в какую-то богатую деревню и расходясь по квартирам, роты были обстреляны ружейным огнем со стороны соседней деревни.
Оказалось, что какая-то конная часть нашей же армии решила попугать нас и выжить из этой богатой деревни, дабы самой использовать ее для ночлега и сбора подвод.
Расчет их не удался: «нашла коса на камень» — сами же они потеряли несколько человек ранеными.
Не доходя с запада нескольких верст до г. Щеглова, ночью мы втянулись в д. Летуново, сплошь забитую обозами и войсками и озаряемую ярким пламенем многочисленных костров.
Найдя квартиру штаба, я представился начальнику Уральской группы 3-й армии генералу Соколову, у которого шло совещание с командирами частей; между последними я запомнил генерала Круглевского, совсем еще юного, но уже с Георгием на груди, увенчанного боевой славой (начдив 11-й Уральской дивизии) и начдива 13-й Сибирской стрелковой дивизии генерала Зощенко (служившего когда-то в 10-м Омском резервном полку).
Получив исчерпывающую информацию о положении дел, и видя, что в районе Щеглов — ст. Тайга мне не найти частей 1-й Сибирской армии, я решил двигаться на восток с частями 3-й армии, поэтому просил генерала Соколова включить мой полк в его группу и колонну.
На мою просьбу отвести моему полку для ночлега хоть несколько халуп, генерал Соколов заявил, что д. Летуново совершенно забита обозами, но в полутора верстах от Щеглова есть свободная деревня, которую можно занять, но предупредил, что нет пока никаких сведений, в чьих руках находится г. Щеглов, ибо бой предыдущего дня с красными партизанами, занявшими Щеглов, окончился в ничью.
Делать было нечего. Люди замерзали на подводах, нуждаясь в крове и горячей пище. Оставив у генерала Coколова офицера для связи, я выслал в указанную выше деревню на разведку конную сотню полка и полк двинулся туда тотчас же. К нашему счастью, не только большая деревня, давшая нам хороший отдых, но и г. Щеглов были оставлены партизанами.
На следующее утро, заняв указанное приказом по колонне место, мы двинулись в тяжелый крестный путь через г. Щеглов в Мариинскую Тайгу.
Дорога от г. Щеглова до с. Красный Яр (Mapиинский уезд) пролегает горной, таежной местностью, с очень редкими и бедными поселками новоселов, протяжением до 80-90 верст. Кругом стеной непроходимая, особенно зимой, тайга с глубоким снежным покровом и разъезженным, избитым до невероятности, единственным переселенческим трактом.
Первый переход (около 20-25 верст) прошли сносно, ночевали на половину в домах, на половину у костров.
По мере дальнейшего продвижения трудности все возрастали, количество обозов увеличивалось, ехали уже в 2-3, а иногда в 4-5 рядов; малейшая задержка в голове колонны отражалась часовыми и больше простоями под открытым небом при 20-25 градусном морозе. Обмороженных из-за легкой одежды и плохой обуви становилось все больше и больше. Единственным спасением были костры, едкий дым которых устилал наш путь. Только в нашем положении можно было оценить что значит «греться у своего костра». Не только отсутствовала горячая пища, но у многих и запасы хлеба подходили к концу. Лошади падали от бескормицы и отсутствия водопоя.
При многих частях следовали семьи военнослужащих и беженцы. Всюду слышался плач детей и стоны больных и раненых. Дикие сцены драк и самоуправств при желании обогнать впереди идущую подводу наблюдались не редко. Злоба и отчаяние, холод и голод, страх за семью и близких, угроза со стороны наседавших красных понизили нравственную чувствительность, пробуждая самые низменные инстинкты человеческой натуры.
Управление отсутствовало совершенно, а между тем, штабов и высшего начальства было хоть отбавляй.
Положение становилось трагическим и могло кончиться более печально, если бы в арьергарде не было столь стойкой и доблестной Ижевской дивизии генерала Молчанова. В районе ст. Тайга Сибирской железной дороги красные вели упорные бои с эшелонами 5-й Польской дивизии.
После полудня второго дня пути, видя, что дальнейшая задержка в дороге гибельно отзывается на личном составе полка, я решил бросить излишний обоз и посадив части людей верхом, приказал остальным двигаться вперед пешком обочинами дороги и между рядами повозок.
По мере приближения нашего к дер. Кузьминой, что в расстоянии двух третей пути от Щеглова, дорога оказывалась все более забитой брошенными повозками, трупами павших лошадей, грудами упряжи и амуниции; валялись на дороге и в стороне от нее в снегу орудия, снаряды и даже пулеметы и патроны.
Было несколько несчастных случаев взрыва брошенных на дороге ручных гранат; эти взрывы вносили еще большую сумятицу и панику.
Дер. Кузьмина, расположенная в глубокой котловине при речке, была буквально забита войсками и обозами, спешившими в ней подкормить и напоить лошадей, да и самим подкрепиться чем Бог послал. К востоку от Кузьминой тракт был относительно свободен и части, вовремя проскочившие пробку в Кузьминой, на рысях подкатывали к Красному Яру.
Очевидно было, что корнем всех бед и напастей была пробка в этой злополучной деревне, что явилось результатом абсолютного отсутствия управления со стороны высших штабов.
Оставив в нужных местах на дороге маяки, я лесной тропой обошел д. Кузьмино справа и выйдя южнее ее к мельнице, остановил полк на ночлег.
В течение ночи подобрались и остальные. В колонне под Кузьминой мы оставили только несколько подвод с самым необходимым грузом, причем начальник хозяйственной части капитан Бухалов лично остался с ними, обещая дотянуть их до Красного Яра во что бы то ни стало. Свою задачу он выполнил блестяще, благодаря своей находчивости сибиряка и настойчивости.
На утро мы бодро выступили в поход и без особых задержек, но усталые и разбитые, к вечеру вошли в большое и богатое село Красный Яр.
У ворот поскотины этого села можно было наблюдать забавную картину, напоминавшую базар или ярмарку.
Множество людей толпилось у костров и выкрикивало названия своих частей, собирая таким образом своих отсталых из подходящей колонны.
Дневка в Красном Яру дала нам возможность собраться, обогреться и привести в порядок расстроенные ряды и хозяйственную часть.
Потеряли мы много подвод и материальной части из запасов вооружения и снаряжения. Впереди в боях мы могли рассчитывать только на то, что вынесли на себе: винтовки, некоторый запас патронов и несколько пулеметов.
О продовольствии и транспортных средствах беспокоиться особенно не было смысла, т. к. мы знали о богатстве сел и деревень Мариинского уезда, а денежный сундук с миллионами сибирок начальник хозяйственной части капитан Бухалов спас и вывез в сохранности.

* * *
Дневка в селе Красный Яр (Мариинского уезда), после злополучного перехода по тайге, принесшего нам столь чувствительные потери, дала возможность сосредоточиться, наладить порядок в полку и наметить пути дальнейшего движения. Оставаясь пока при частях 3-й армии, мы надеялись как-либо установить связь со своей 1-й армией и присоединиться к ней.
Общего руководства движением частей не было: стихийно все тянулись к г. Красноярску. Сведения о нашей армии ограничивались простыми догадками, что она где-то в районе Сибирской железной дороги, или идет по Сибирскому тракту севернее последней. Никому тогда в голову не могла придти мысль о печальной и трагической участи нашей армии, и ее командарма генерала Пепеляева.
В с. Красный Яр меня порадовала случайная встреча с полковником генерального штаба Поповым (бывший начштабкор 4-го Сибирского), сыгравшем в походе полка значительную роль и оставившем во всех нас благодарную память.
Дело в том, что после трагической смерти генерала Гривина (комкор 4-го Сибирского), полковник Попов остался не у дел и ехал при каком-то штабе в качестве пассажира, что его немало угнетало и стесняло. Я просил его перебраться ко мне и двигаться с полком. Он согласился, но просил принять и едущего с ним полковника генерального штаба Сальникова. Кстати, оба они и составляли штаб Барнаульско-Бийского района, но как известно, в Барнауле не удалось побывать ни одному, ни другому.
Наличие двух офицеров генерального штаба при полку нам пригодилось: у них оказались, во-первых сороковерстные карты Сибири, каковых у нас не было, во-вторых — знакомства в соседних частях и штабах, что мы использовали при всяких недоразумениях на ночлегах и в походе.
Значительная населенность Мариинского и Ачинского уездов и степной характер местности позволяли движение широким фронтом. Поэтому на этом участке поход протекал спокойно, обеспеченность кровом и продовольствием была полная. Отношение населения благожел