Глава 16. НОВАЯ ТОПОГРАФИЯ
Я хорошо помню тот день, когда окончательно ощутил себя взрослым, ощутил, но, как теперь понимаю, не стал. Ощущение оказалось ошибочным, вызванным преобладанием физического роста над умственным развитием, глуповатым дембельским оптимизмом, амбивалентностью социальной среды.
Как не обладание женщиной делает мужчиной мужчину, так не физический возраст определяет степень взросления. В социально разрозненном обществе со смешанным набором восточных и западных ценностей возраст человека определяется по сложной шкале.
Преуспевающий человек в крупном загазованном городе с растущими ценами на недвижимость, мутирующими вирусами и бурно развивающейся сырьевой экономикой выведен из повседневности особыми привилегиями и полномочиями. Он не выказывает желаний, он пресыщен, нетороплив, расчетлив в движениях и позах, ибо суетность, ныне обзываемая креативностью, переносит креативщика на ступень ниже — в касту менеджеров, откуда наверх нельзя, можно только на дно. У преуспевающего человека есть свое дело, которым он, однако, не обременен. Его автомобиль не стоит на светофорах и перекрестках. А сам он не опускается до завязывания шнурков на своих же ботинках. Он не знает, сколько у него денег, его брачные контракты составляются таким образом, чтобы не платить алиментов, окна его кабинета выходят в исторический центр города, охраняемый международным комитетом ЮНЕСКО. А его самого от дурного слова, глаза, яда, пули и сифилиса охраняют крепкие натасканные ребята из специального подразделения «БОБР», именуемые в простонародье «бобры». Даже обрывки туалетной бумаги, которую он использует, снабжены вензелями и призваны нести недвусмысленный посыл обществу.
Чтобы стать таким человеком, мне понадобилось без малого десять лет…
Тишину в кабинете с окнами на исторический центр нарушали мое дыхание и четкий швейцарский шаг часов на моей руке. Я смотрел, как вдоль Фонтанки по овечьи тупо подпирали друг друга ряды машин с серыми просоленными боками. Лошадиных сил в них хватило бы для победного броска до Ла-Манша или Халкингола на выбор, но машины везли в себе жирных биологических роботов с мозгами, зашторенными самодовольством, и пищеводами, зараженными глистами от суши. Я видел, как маленькие фигурки сновали взад-вперед по присыпанной снегом «ватрушке». Охваченные деловым безумием, они кричали в отверстия сотовых телефонов, колотили по клавишам ноутбуков, испускали миазмы желудочной деятельности. Они были сыты, одеты, уверены в завтрашнем дне, они всерьез думали, что живут, создают, делают жизнь. На самом деле от тех потерянных, перепуганных, полуголодных людей эпохи девяностых их отделяло всего ничего. Кусок колбасы в животе, литр кислого пива, тряпочка из полиэстера с биркой «hand made stile» на жопе, автомобиль, взятый в кредит, и ежедневные два-три часа лести из телевизора. Суммарный вектор их деятельности по-прежнему был равен нулю.
Я смотрел на них и боролся с желанием закурить. Затянуться едким табаком, вызывающим сладостный туман в клетках мозга и кашель в придушенных легких. «Мальборо», самосадом, на худой конец, газетой, свернутой в трубочку. Вред от сигареты мог примирить меня с неэффективностью, слабостью и тупостью человеческого вида.
Будучи студентом, я хотел посвятить себя прекрасной цели: созданию систем, машин, механизмов, облегчающих физический труд, устраняющих натужные телодвижения. Повсеместное введение машин постепенно привело бы общество к равенству и справедливости. Это была утопия. Техпрогресс не в состоянии положительно влиять на человека, аннигилировать его зоологические разрушительные рефлексы. Нужен альянс с доброй волей.
После полета в космос этот альянс наметился и стал крепнуть. В конце восьмидесятых — распался, в стране стало плохо с волей и с техникой, а слово «добрый» нашло себе место в словосочетании «добрый сок».
Я был не хуже и не лучше других, я смиренно выбрал наемный физический труд и для удобства труда переложил волю из кулака в задний карман. Спутник и родственник обезволенного труда — алкоголизм. Он же — катализатор, который и провоцирует личность на деятельность и ускоряет ее распад.
От распада, растворения в спиртах меня спас капитан первого ранга Косберг, который был известен многим как распространитель порнографической литературы и торговец ивановскими ткачихами. Мнение большинства оказалось поверхностным и неполным, ибо раскрывало только одну грань могучей натуры каперанга. Кроме порно, у Косберга было то, чего не было у многих в то смутное дикое время: у него имелась концепция общественного развития. Косбергу было не по пути с большинством. Именно он, а не кто-то другой, спас меня, поднял из бушующего безумного мрака безверия на борт свого торпедоносца. С тех пор я стал его верным матросом.
Я дал ему и себе несколько замечательных обещаний, которые неукоснительно выполнял. Это были пять так называемых «никогда».
Вот они:
Никогда не торговать своим телом, то есть не выполнять физических работ на кого бы то ни было.
Никогда не опускаться до уровня быта и не подниматься выше уровня бытия (то есть совсем не бухать).
Никогда не покупать акций и не участвовать в коммерческих предприятиях (речь шла только о средствах собственных).
Никогда не вступать в контакты с женщинами, если контакт может вызвать доверие, ответственность или любовь.
Никогда никому не помогать, кроме Родины.
Под Родиной, в зависимости от настроения, Косберг подразумевал собственную подводную лодку, или фирму, которую создал в середине девяностых годов. Полное название организации было АОЗТ «Родина-6». Номер «6» недвусмысленно намекал на наличие, по крайней мере, еще пяти «родин». Собственно, так оно и было: к моменту повествования количество «родин» соответствовало количеству естественных монополий, сложившихся в России после распада СССР.
«Родина-1» абсорбировала в себе нефтедобычу и ее перегонку, «Родина-2» — черную и цветную руду, «Родине-3» принадлежал добытый, добываемый и еще неразведанный кокс и уголь, «Родина-4» обладала патентом на автомат Калашникова и прочие виды вооружений, топография «Родины-5» состояла из сети железных и авто дорог. Наконец, существовала «Родина-0,5», она обладала монополией на спирт.
Кальки родин, наложенные друг на друга, превратились в сетку, которая накрыла собой густые леса, черные поля, изрешеченные минами горы, мутные реки, заброшенные деревни, пьяные поселки, чахоточные города-заводы, мифы о балалайках и валенках, сказки о бурых медведях, разгуливающих по улицам, похабные истории о толстых сисястых бабах, размалеванных свеклой. Накрыла всю эту чудовищную смесь страха, веры и предрассудков. Родины-кальки, опутав невидимой паутиной одну шестую часть суши, образовывали политическую и экономическую карту России, удерживали ее в своих сетях от путешествия в будущее.
Номерные родины являлись независимыми государствами-призраками, княжествами и баронствами нового типа, с собственным государственным аппаратом, армией, без ответственности перед населением и территорией, если в понятие «территории» не включать сырьевые источники и курортные зоны.
Вотчиной нашей родины — «Родина-6» — был лес. Лес как строительное сырье и подспудно все, что в нем водится, шелестит, летает и ползает. «Родина-6» вела свое начало от «ЛенЛесТорга», на складе которого я когда-то работал.
Силы «родин» были примерно равны, и каждая ставила целью поглотить собой прочих. Прочие «родины» были нашими конкурентами в борьбе за целостность и единство страны. Под единством страны понималось слияние всех естественных монополий в гигантский добывающий холдинг. Косберг называл его «Корпорация Русь». С таким сочетанием слов можно было интегрироваться в мировую экономику или же дезинтегрировать ее под себя и затем бухать до окончания времен.
Нашими мускулами считалось спецподразделение «БОБР». Оно отвечало за состояние игрового газона, на котором вела свои финансово-политические баталии наша с Косбергом родина. Для решения более сложных задач существовали две элитные группы — «ВЫДРА» и «СКУНС». «Выдры», называемые недоброжелателями «шмарами», были укомплектованы лично Косбергом из безработных ткачих. Род деятельности группы выходил далеко за рамки обычных услуг, предоставляемых слабым полом сильному, некоторым клиентам приходилось расплачиваться за однажды оказанные услуги всю дальнейшую жизнь. «Скунсы» получили свое имя от хитрых степных зверьков, обладающих великолепной сенсорикой. «Скунсы» занимались диагностикой социальных патологий нового общества с последующей лицевой хирургией. Внештатным командиром «скунсов» был я. Я подчинялся лично Косбергу и никому больше.
Взятые по отдельности, мы являлись одноклеточными одномерными существами, не лучше и не хуже тех, что за окном. Углеродом и водой, с песком в почках и камнями в печени. Улитками, оставляющими слизь грехов на всем, с чем соприкоснулись.
Сцепленные вместе крепкой нитью структуры шестой «Родины», мы становились бусами эволюции — носителями генетического кода общественного развития. Группа «СКУНС» предотвратила возможные отклонения, например, спутывание бус эволюции в узлы, клубки, где зарождалась коррупция, зрели тайные заговоры, возникало инакомыслие…
Продолжая глядеть на улицу, я разогнал рукой несуществующий дым. Массы людей за окном не подозревали, что образуют дешевый податливый материал для строительства государственных и корпоративных пирамид. В хорошие времена, в плохие ли до нужд обычных людей никому нет дела, обычные люди воспринимаются как строительные кирпичи. Пока я соблюдал обещания, данные Косбергу, я не ощущал себя кирпичом, я соответствовал нормам и обычаям, принятым в племени. В племени, владеющем лесом. Большинству сотрудников «Родины-6» мой офис на Фонтанке казался не берущимся пиком карьеры, недосягаемым и манящим, как пик Коммунизма, а сам я — олицетворением успеха и зрелости…
Я задернул шторы — занавесил «зимний муравейник», и желание курить прошло совсем. Вместе с ним пропала тяга к работе. Захотелось домой. Захотелось поесть. Захотелось бухнуть.
Я набрал номер на сотовом и остановил лающий рапорт лейтенанта Смирнова короткой командой:
— Вася, машину к выходу.
В «Коене» было тепло и чисто. Вася — лейтенант Смирнов — включил Чайковского для меня и мигалку для всех остальных и, плавно набирая ход, тронулся к дому. Разогнавшись до восьмидесяти, он больше не прибавлял и не убавлял скорость, и мы добрались домой за пятнадцать минут. Я прикрыл глаза, чтобы не смотреть по сторонам, из пуленепробиваемых окон автомобиля городская жизнь казалась еще более пустой и пошлой, нежели с высоты третьего этажа офиса на Фонтанке.
Василий припарковался возле свежеокрашенного дома на углу Левашовского и Попова, вышел из машины, обежал рысцой вокруг капота, открыл дверь с полупоклоном.
— Завтра в одиннадцать здесь же, — сказал я ему.
— Есть, Виктор Владимирович! Хорошо вам отдохнуть, — Василий привычно вытянулся, колыхнув нависающим над ремнем брюшком, швы на его костюме вздрогнули от натуги.
— Пива не пей, — бросил я ему на прощание. — Освинеешь от пива. Лучше пей водку.
— Слушаюсь, — Вася попытался втянуть брюхо внутрь и поперхнулся.
— Ну, все-все, не плюйся на меня. Дальше я сам. Поди прочь.
— Слушаюсь.
Я поднялся на свой этаж.
Все железные двери, расположенные на лестничной площадке, как в латинской пословице, вели в Рим, то есть были дверьми в мою собственность. Весь этаж стал моей квартирой. Дюжина комнат, четыре кухни, столько же туалетов.
Впрочем, дома я теперь бывал редко, а если и бывал, то проводил время в той комнате, которой лишился с легкой руки Снеткова. Обстановка в ней осталась прежней, можно сказать, музейной. Оскверненные бандитами предметы были полностью отреставрированы. Другие части дома были приведены в четкое соответствие с моим общественным положением, то есть выполнены в стиле «евро-престиж», который родился на свет из группового инцеста дорогих и бесполезных вещей. Излишества являлись требованием времени, показателем зрелости. Себестоимость стандартной квартиры стандартного дома при наличии технологий и навыков ничтожна. Это не устраивает никого — ни банкиров, ни строителей, ни власти, ни потенциальных жильцов. Как наемного работника развращает высокая зарплата, так среднестатистического гражданина развращает низкая цена на жилье. Теряется потребность в конкуренции, опеке со стороны государства, ставится под сомнение целесообразность процессов управления и надзора. Для того чтобы стать интересной для рынка и идейно-полезной для общества, самое обычное жилье должно носить статус элитной недвижимости, а обладание ею — практически недостижимой мечтой. Недвижимость — это не жилье, это рычаг управления обществом, поэтому в моей отдельной квартире насчитывалось четыре санузла.
Отключив сигнализацию, я снял шляпу из фетра, сбросил ботинки и, не зажигая свет, пошел по теплому полу прихожей в сторону своей комнаты. По пути я заглянул в бар, не чтобы выпить — я дал слово не пить в барах и публичных местах — а чтобы посидеть средь бочек и погладить бутылки. Когда человек перестает быть алкоголиком, он становится коллекционером. Собирателем этикеток, марок, фантиков или вин, если ему повезет. То есть сменяет одну зависимость на другую, менее вредную, как он надеется.
Бар назывался «Гена и Фима» — в честь Генофона и Серафимы. Он находился на месте тех двух смежных комнат, в которых они когда-то смотрели телевизор, собачились, ели жаренную на сале картошку. Иногда мне не хватало их маргинального запаха, хотелось выпить знаменитого самогона, спросить у Генофона, отчего все складывается именно так, а не иначе. Жаль, что он не мог поговорить со мной.
Генофон не умер, не исчез под завалами перестройки. Он был жив, и Серафима была жива тоже. Но они больше не были прежними трогательными, наивными и беззащитными стариками — дядей Геной и тетей Фимой, которые запечатлелись в моей памяти. С моей помощью они миновали списки неустроенных, выбитых из жизненной колеи, блуждающих по обломкам империи, потерявших веру людей. Когда Косберг вытянул меня из состояния безысходности, провел со мной курс молодого матроса-подводника, у меня появилась цель, и я перестал помогать ближнему, дабы не расплескивать понапрасну силы.
— Если порох отсырел, — сказал каперанг тогда, — стрелять невозможно, нужно ждать, пока он высохнет. Однако, чтобы избавиться от ненужных мук совести, ты должен помочь старикам, своим бывшим соседям.
Я послушался и принялся искать Генофона. Как бомж без стажа сосед, скорее всего, ошивался неподалеку от бывшего дома — в подвале, на чердаке, на помойке, на пункте сдачи цветного металла, возле ларька с бытовой химией. Одно за другим я проверил эти места. Безрезультатно. Тогда я решил, что Генофон батрачит на огородах, и угадал. Я нашел его в садоводстве с дурацким названием Пупышево, пьяным и грязным, в заброшенном летнем домике. Он зарабатывал на бухло копанием грядок, переноской бревен и колкой дров. Как сантехник он востребован не был, за неимением в садоводствах сантехники.
Генофон долго не признавал меня (я тогда уже ездил в «бэхе», носил золотые очки и длинный кожаный плащ), но узнав, сказал, что не держит зла, и предложил выпить, правда, за мои деньги.
Я не стал покупать выпивки, я прикупил ему землю под Гатчиной и дал денег столько, сколько невозможно пропить в одиночку.
Денег хватило на дом в два этажа, сотню куриц, два десятка коз и таджиков для поденной работы. Серафиме купили мобильник, швейную машинку и «Хаммер», так как она не имела прав. Дядя Гена дал мне обещание жить по-сухому.
Он выполнил обещание, завязал с бухлом и даже увлекся собиранием художников-передвижников, по утрам и вечерам делал комплекс «тай-цзы», перед сном почитывал из Конфуция и через пару лет превратился из бледной морщинистой обезьяны в круглого добродушного бая.
Поначалу отсутствие тяги к спиртному томило его и пугало, лишало жизнь смысла, но затем он привык и смирился, ибо видел, как от этого расцвела Серафима. Тяга к пьянству исчезла без медицинской и экстрасенсорной помощи по банальным социально-экономическим причинам, через материализацию сознания, прямо связанную с обретением точки опоры в виде власти и собственности.
Напрямую я больше с ним не общался, мониторив на расстоянии путем круглосуточного дистанционного наблюдения психиатров-наркологов (сотрудников группы «СКУНС»). Наблюдали его до тех пор, пока он не построил собственный свиной цех, а затем и свиную госкорпорацию, включающую все стадии короткой свиной жизни от рождения до бойни. Генофон полюбил наблюдать за свиньями, он говорил, что учится у животных политике. Вскоре Генофон разбогател настолько, что мог позволить себе купить место в почтеннейшей сотне «Forbs». Но дядя Гена не гнался за славой. Личный жизненный опыт, опыт очистки засоров, подсказывал ему, что от бумаги с выведенными на ней каракулями гораздо больше вреда, чем пользы.
Серафима простила меня, хотя и ударила при первой встрече мокрой тряпкой по морде. Серафима была пусть и старой, но женщиной, а все женщины мстительны…
Мир менялся, и менялись те, кто собирался в нем выжить. Генофон и Серафима тоже стали другими. Они даже говорили на каком-то своем языке. Теперь у каждой семьи был свой, непонятный другим, язык. В начале девяностых мне казалось, что это всеобщая бедность развращала и разобщала людей, теперь, при богатстве избранных и достатке немногих, эта пропасть становилась непреодолимой…
Я миновал бар «Гена и Фима» и вошел в свою комнату. Запер дверь на замок, словно по-прежнему жил в коммунальной квартире. Есть привычки, которые не лечатся временем. Я задернул шторы на окне и включил магнитофон. Отчетливо и шершаво зазвучал «Closer», второй и последний альбом «YD». Хорошая депрессивная музыка, жесткий подвальный звук, прямолинейная честность слов, пробивающая и стену, и лоб, анатомия безысходности.
Порывшись под матрасом, я нащупал бутылку водки. Достал, открыл, отпил половину и, не раздеваясь, лег. Есть привычки, от которых не избавляешься полностью. Они всегда с тобой, и иной раз непонятно, кто кого держит на поводке. Ученые каким-то способом высчитали, что за семьдесят лет жизни организм человека вырабатывает четырнадцать тонн новых клеток. Ни одна из этих тонн не меняет психологический портрет. Человек лишь стареет. Истачивается, изнашивается от соприкосновения с действительностью.
Еще раз повторю: я завязал с вредными привычками. Я не зависел от них физически, и психика моя была закована в броню высокой самооценки. Но иногда я приоткрывал для них заднюю дверь.
Косберг, также страдавший недугом алкогольной зависимости, понимал меня и разрешал три-четыре раза в год расслабиться до зеленых соплей. Он называл это терапевтическим срывом. Он четко чувствовал интервалы и паузы и сам провоцировал терапевтический срыв у себя и других. Мудрый каперанг считал, что межсезонный трехдневный запой блокируют другие пороки, гораздо более опасные и разрушительные.
Перед тем как выпить оставшуюся половину бутылки, я набрал Косберга.
— Слушаю, — долетел до меня его хриплый командный голос.
— Товарищ капитан первого ранга, это — Попов, — доложил я. — Ложусь на дно.
— Вас понял, — ответила трубка после минуты молчания. — Водка?
— Водка.
— Приказываю: на ход ноги! — в трубке забулькало.
— Есть, капитан…
Я допил, вытер ладонью горящие губы, отключил «сотовый», отшвырнул его в угол комнаты и лег.
«Родина-6» вернула на круги своя понятия о порядке на контролируемых территориях. Мы убрали с тротуаров и подворотен барышников и мешочников, снесли с автобусных остановок ларьки и шалманы. Во всем городе остались три «точки» с шавермой, они уцелели только благодаря болезненному пристрастию Косберга к этой опасной для жизни и здоровья еде. Великие имеют право быть мелочными. Город обретал свое прежнее величие: с исчезновением барыг поехали трамваи, а в домах загорелся свет. На территории, подконтрольной «Родине-6», никто не смел воровать, продавать кабель и сдавать в металлолом батареи центрального отопления. На унитазах появились цепочки, на дверях — ручки, пусть не медные, а силуминовые, но все же вполне пригодные.
Когда общественный порядок был обеспечен, я получил право на личную месть. К мести я был готов, я обладал необходимой информацией, опытным персоналом, был технически и психологически подготовлен. У меня имелся большой опыт отмщения, пусть не за себя лично, а за погибшую империю и потерянных преторианцев, населявших ее. Теперь мне предстояло мстить за себя.
Вот здесь-то и возникла странная пауза. Теперь, когда все нити паутины были в моих руках, мне оставалось почувствовать, как мое существо наполняется сладким предвкушением расплаты. Но отчего-то мое существо ничем похожим не наполнялось, напротив — внутри меня образовывалась сосущая пустота. Я пытался вернуть себя в чувство воспоминаниями. Я вспоминал водяные знаки на зеленоватых акциях роста, которые обменял на жилплощадь, вспоминал ухватки того человека — одноклассника Маши, устроившего обман. Я вспоминал бледное и вязкое, как недожаренный блин, лицо Снеткова и его бегающие глаза. Я вспоминал друга Репу и его внезапное исчезновение, совпавшее с исчезновением товара. Я вспоминал Машин побег с волосатым Керимом и снова чувствовал, как белоснежный свадебный лимузин, в котором они уезжали от меня в секс-шоп-тур, обдал меня грязью из лужи. И мне казалось, что все это случилось со мною вчера…
Я успел выкурить сигаретку без фильтра из старых запасов на «тот самый случай» и прослушать две композиции из альбома «Disintegration», прежде чем алкоголь подхватил мое сознание и потянул в омут прошлого…
Глава 17. СПРАВОЧНИК ВАХТЕННОГО ОФИЦЕРА
Галлюцинации, навеянные паленым алкоголем и неочищенным табаком, каждый раз выносили меня в одну временную точку — точку минимума на экспоненциальной кривой, прочерченной на ладони руки, называемой еще линией жизни…
— Ответь, Попов, — спросил меня каперанг, — тебе безразлична судьба нашей Родины?
— Никак нет, товарищ капитан первого ранга, — ответил я ему, сумев, таки, выпрямиться, и это была чистая правда. — Для меня больше нет различий. Нет судьбы. И Родины больше нет…
Косберг рассмеялся зловеще:
— Родина, Попов, должна быть у всех, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.
Ветер раздувал полы его пальто, как паруса, ветер выбивал из-под берета седые пакли.
— Мы создадим с тобой свою родину, — произнес он торжественно.
— Я не смогу, — ответил я, чувствуя наступление приступа «белки». — У меня нет работы, нет денег. У меня нет друзей. У меня нет жены. У меня даже комнаты нет. Я — лох.
— Лох, — подтвердил каперанг. — Именно лох мне и нужен. В армии ты был на перехватах, Виктор?
— Да. ЗАС, морзянка, поиск частот, и прочее…
— А ну-ка, напой мне «семерку».
— «Дай, дай за-ку-рить».
— Правильно. Ну, как звучит «тройка»?
— «По-шел ты на-а-а ху-у-у».
— Молодец, мастерство не пропьешь. Видишь, профессия у тебя есть. И работа. С жильем на первое время устроимся. Остальное ты сам добудешь.
— Зачем это вам, капитан? — спросил я, сравнивая в уме все, что слышал о Косберге, с тем, что услышал от Косберга. — Вы что, голубой?
— Голубой? — удивился он. — Ты не разбираешься в людях. Но это не страшно, скоро ты научишься понимать, кто есть кто. Ты сможешь определять человека на слух, как локатор. Я занимаюсь масштабным делом, и мне нужны люди. Поэтому не думай, что я тебе помогаю. И ты, когда встанешь на ноги, не будешь никому помогать. Впрочем, нет, кому-то одному помочь все же стоит, есть такая традиция, старая, морская. Но только одному.
— Только одному? — переспросил я.
— Только одному, — подтвердил он.
— А мстить?
В этом месте беседы со мной случился клиринг: весь находящийся в желудке этило-бутиловый спирт, ацетон, бензольные кольца и прочая дрянь полезли наружу. Косберг отскочил в сторону, казалось, с удовольствием наблюдая за рвотой.
— Вамана Дхаоти, — назидательно произнес он. — Чистка желудка. Скоро тебе станет лучше.
— А мстить? — повторил я.
Чтобы мир не кружился, я придерживался руками за старый тополь с твердой, как застывший гудрон, корой и обрубленным верхом.
— Мстить? — Косберг снова расхохотался. — Мстить! А сам ты как думаешь?
Я молчал. Я больше никому не хотел помогать: ни женщинам, ни друзьям, ни профессорам, попавшим в затруднительное положение. А отмщенья хотелось, даже спирту не всегда удавалось заглушить жажду мщения, кипящую в моих потрохах.
— Договоримся так, — сказал каперанг, видимо, угадав мои чувства. — Сейчас ты узнаешь только то, что можно усвоить в твоем состоянии. И дашь мне ряд обещаний. Я же обещаю ответить на твой вопрос, когда ты спросишь об этом снова. А ты обязательно спросишь. Спросишь, когда будешь готов. Договорились?
— Да.
— Тогда повторяй за мной. Клянусь: ни при каких обстоятельствах не продавать свое тело для поденных работ, не работать физически для кого бы то ни было или на кого бы то ни было.
— Не работать физически для кого бы то ни было или на кого бы то ни было, — повторил я. — Клянусь…
О каперанге ходили грязные слухи, в основном небылицы, которые он сам и распускал, создавая образ мелкого бизнесмена, действующего на грани закона, клоуна и безумца в стадии климакса, то есть образ, противоположный его истинной сути. Создавал весьма удачно, надо сказать. Поэтому, когда однажды в ГУВД поступил сигнал о причастности продавца порно-литературы Косберга к пропаже дизельной подводной лодки «Родина», стоящей на балансе Северного флота, сигнал не стали проверять. А зря. Информация соответствовала действительности. Лодка «Родина» в один прекрасный день исчезла из акватории Баренцева моря, а также с баланса военно-морской части, расположенной неподалеку от Мурманска. Косберг говорил, что это стоило ему иллюстрированного тиража «Красной шапочки» и двух пачек долларов, отпечатанных в Афганистане. Лодку Косберг перегнал в одиночку и посадил на грунт в устье Карповки.
В тесных удушливых трюмах субмарины каперанг обучал безработных ивановских ткачих (Косберг называл их курсантами), пробравшихся в Питер в поисках еды, работы и надежды на лучшую участь. Косберг готовил их для будущей армии.
Первую неделю я провел в крошечной персональной кают-компании, скрючившись в коконе гамака, подвешенного на крючья, торчащие прямо из стен. Без сна, без подушки, без одеяла. Сердце бешено стучало в груди, настойчиво и ритмично отсылая кровь к печени за спиртом, но в печени была только желчь. Тело лихорадило и дрожало, бунтуя без выпивки. Герметичность конструкции обеспечивала тишину и темноту, в которой растворялись стены каюты. Легкое покачивание подлодки вкупе с кромешным мраком вызывало устойчивое ощущение невесомости, бесконечности времени и пространства. Мира, в обычном его понимании, не существовало. Я и сам не существовал. Я был совокупностью тремора, изжоги, тошноты, бессонницы и головной боли. Не раз я вываливался из гамака, опрокидывал ведро с собственными отходами. И все пил и пил чуть подслащенную теплую воду, зачерпывая из бака мятой алюминиевой кружкой.
Наконец боль утихла, перестала грызть мое тело (или это перегорели рецепторы), и я заснул. Там, во сне, я столкнулся с еще большей проблемой. Моя истощенная психика подверглась нападению неизученных, не поддающихся сепарации сил со стороны подсознания. Я слышал обрывки собственных реплик, перед глазами мелькали картинки, взятые из памяти и склеенные в произвольном порядке. Я плакал, я смеялся, я бредил. Я видел себя со стороны, и мне было ужасно жалко себя.
Единственный отрезок жизни, который можно было назвать абсолютно счастливым, был короток, темен и покрыт слизью, он проходил в утробе матери. Во всех прочих местах я чувствовал себя неуютно, как на чужбине. Я выглядел либо жалким, либо глупым, либо жалким и глупым одновременно, что было совсем отвратительно. Иногда я пытался вмешаться в воспоминания, чтобы исправить что-то важное, преодолеть то, что в свое время не преодолел. Пытался из последних сил и в результате вываливался из гамака.
Иногда я кричал, приказывал, просил и умолял, чтобы поток воспоминаний прекратили или хотя бы дали передышку. Но тщетно. Меня никто не слышал.
К счастью, я все еще был способен делать примитивные выводы. Это свойство помогло мне заметить, что воспоминания не бесконечны и подаются в определенной последовательности, словно записаны на некую пленку, начало которой склеено с концом. Повторения давали мне возможность привыкнуть к себе, смириться с самим собой.
Какое-то время спустя краски стали тускнеть, амплитуда эмоций снижаться, наверное, я стал уставать. Жалость к себе прошла — ее вытеснило отвращение. К жалости, разумеется. Оно же сообщило мне силы. Я выбрался из гамака и принялся молча и сосредоточенно бить ботинками в задраенную железную дверь.
Мне открыл Косберг, в одной руке он держал свечу, в другой — бутылку пива. Каперанг внимательно смотрел на меня, лицо его казалось невозмутимым и неподвижным.
— Будешь? — спросил он, показывая на пиво.
— Нет.
— Молодец, — сказал он. — А я выпью.
Ловким движением кортика каперанг содрал пробку, в четыре заглота выпил пол-литра, а затем высосал пену.
Самолюбие требовало разъяснения манипуляций, но вместо этого у меня вырвалась фраза, присосавшаяся во время скитаний по Ботаническому саду:
— Бутылочку можно взять?
— Сам пью, сам сдаю, — не разрешил Косберг, спрятал пустую тару в боковой карман пиджака и вытащил сигареты. — Кури.
— Бросил.
— Давно?
— Давно.
— Молодец, — похвалил он меня, закуривая. — А я вот не могу себе отказать. Нет силы воли…
Я не подозревал, что это была проверка. Первая проверка из многих, или поверка, как выражался Косберг. Отказавшись от пива и курева, я был зачислен в личный состав «Родины». Можно сказать, случайно. Можно сказать, из-за пустяка. Но можно также сказать, что именно пустяки и случайности играют решающую роль в истории стран и личностей, ибо редко кем-либо учитываются всерьез. Слишком много случайностей и пустяков окружают нас в хаосе нашей жизни. Одна одинокая воля теряется в их суммарном количестве. Воля, собранность и целеустремленность — ничто в сравнении с волей случая. И если какой-то самовлюбленный придурок утверждает, что в жизни всего добивался сам — не нужно прислушиваться к его словам. Он нагло, цинично врет. Хотя эту ложь очень часто принимают за правду, особенно те, кто плохо живет и много работает.
Перефразируя деклассированного классика, произнесем и запомним: лесть и ложь — опиум для народа…
Я проснулся от звука будильника. Под тягуче-тяжелые медные звуки гимна «Родины-6». Слова были заимствованы из гимна страны Советов, с поправкой на злобу дня. И мотив был все тот же: под него вытягивались в стальную струну мой отец и мой дед… Музыка — тоже опиум. Опиум для грязных ушей.
Ледяной душ — лучшее средство от пережора. Другие методики либо приводят к запою, либо имеют эффект плацебо. Меня этим не прошибешь. Слабонервные начинают мерзнуть, едва взглянув на холодную воду. А с будуна слабонервные все, поэтому надо закрыть глаза, глубоко вдохнуть и резко крутануть кран.
— Ох, бля!..
Из душа я вышел живой и наглый. Ничто так не придает уверенности, как мелкие и мелочные победы.
Бриться я не стал. Мне бриться необязательно, как и укладчику асфальта. Только по разным причинам. Асфальтоукладчик фигура незаметная, он безымянен, невыразителен, одет в оранжевую накидку, чтобы его ненароком не переехал каток… За мной наблюдают многие. Некоторые оценивают степень влияния, потенциал, границы возможностей. Некоторые — копируют жесты, манеры, целые фразы, чтобы затем подражать, дабы добиться успеха. Мы животные социальные, с ограниченным восприятием.
В нашей структуре бреются ежедневно все чины, от рядового до подполковника. Это дисциплинирует и снижает эпидемиологическую опасность. Эпидемоопасность среди кадровых военных на порядок выше, чем у гражданских. В мирное время от военных вообще больше вреда, чем пользы. В мирное время армия находится на иждивении общества, как великовозрастный тунеядец, сидящий на шее матери. Кадровый вояка, лишенный воображаемого противника и связанного с ним чувства опасности, разлагается и деморализуется с чудовищной скоростью, теряет бойцовские качества, становясь источником инфекции, агрессии и угрозы. Чтобы солдат не превратился в животное, его необходимо изнурять непосильными марш-бросками и строевой подготовкой.
Последнее не относится к элитным войскам. Любая элита сильна за счет чувства собственного превосходства над прочими. Самомнение элиты поддерживается за счет поблажек и льгот, игнорирования законов и правил, принятых в обществе. Поэтому «скунсы» и «выдры» имеют жилплощадь в городе. А воины спецподразделения «БОБР» расквартированы за «кольцевой», в Колтушах, под Металлостроем, на станции Броневая — на всех стратегически важных, но не престижных для проживания направлениях. Чувствовать себя людьми «бобрам» помогают телевизоры, встроенные в стены казарм, жирная холестериновая еда, неограниченное количество боеприпасов и ночные самоходы по деревням, как местная разновидность секс-джогинга. За «кольцевую» «бобрам» самостоятельно проникать запрещено, разве на экскурсии в «БДТ» или «Эрмитаж», хотя я о таких не слыхал. «Бобры» не отягощают свои крепкие головы представлениями о культуре и потому не знакомы с понятием нравственного тупика. Долгие рассуждения приводят «бобров» в замешательство. Смерти они не боятся, многие из них даже не осознают факта своего бытия. Ограничение свободы перемещения и ряда других свобод сполна компенсируется правом носить оружие, камуфлированную одежду и подкованные ботинки.
Желающих вступить в отряды «родин» с каждым годом становится больше, при том что население страны сокращается. Чем меньше население страны — тем больше оно нуждается в сохранности и охране. Популяция вооруженных людей сократится путем естественного отбора, когда одна из «родин» поглотит все остальные.
В свое время у чиновников «родин» появилась мода рядиться в камуфляж и возить с собой спецотряды для защиты чести и достоинств, которыми оно (чиновничество) по определению не обладало. Мода сошла на нет после ряда крупных боестолкновений в клубах и ресторанах. Источниками конфликтов служили водка, деньги, шлюхи и нечестный, с точки зрения потерпевшей стороны, их дележ. В результате разборок обычно страдали не рядовые бойцы, а люди зажиточные и покладистые. Неискушенные в жизни высшего света, солдаты принимали за шлюх жен и подружек уважаемых и почтенных персон. Не обладая должной тонкостью восприятия, солдаты не отличали гомосеков от педерастов и часто колотили тех самых уважаемых и почтенных персон. Количество и качество физического ущерба VIP-лицам позволило их носителям на некоторое время забыть о противоречиях естественных монополий. Тихой безлунной ночью уполномоченные представители тех «родин», интересы и бизнес которых так или иначе проходили через Санкт-Петербург, встретились в рощице, примыкающей к Южному кладбищу, где пришли к соглашению о демилитаризации центра города…
В общем, бриться я не стал. И причесываться. Я не конторский клерк и не «всегда пожалуйста», чтобы ходить прилизанным. Я не стал завтракать. Это мещанство — завтракать в пять часов дня. Я выпил два стакана ледяной воды с витаминами и пошел одеваться. Небрежность лица (переходящую в пренебрежительность к уголкам губ) я компенсировал черной, как космос, тройкой и черным шелковым галстуком в косую серебряную полосу. Я не покупал вещей в магазинах и на распродажах, у меня был свой портной, человек старой закалки, с чувством цвета и формы и естественной, но редкой для его профессии ориентацией. В довершение сборов я уложил в карманы тонкий, почти пустой кошелек, простенький сотовый и прозрачный пакетик с ватными шариками.
Вася ждал у входа, топтался возле заведенной машины, изо рта у него валил пар, а рожа была в красных пятнах.
— Здравия желаю, Виктор Владимирович! — громко поздоровался он, по-собачьи наклоняя голову, одновременно радуясь, стыдясь и раскаиваясь.
— Привет. Нажрался вчера?
— Никак нет. За хоккеем выпил немного, — Василий любил, когда я с ним говорю по-простому, размякал, переставал бояться, терял дистанцию и становился откровенным. — Во втором периоде разволновался и переборщил чуть. Все-таки чемпионат мира.
— Наши?
— Просрали. Засудили канадцы, суки.
— Время придет, разберемся.
— Вы уж не забудьте, Виктор Владимирович.
— Не забуду. Давай к Белозерским-Белосельским, к Быдлиным то бишь. На бал.
Вася увлеченно рулил, посасывая «Антиполицай», я же мысленно вернулся на подводную лодку Косберга. Это место помогало сосредоточиться. Стоило только воспроизвести внутренности субмарины в мельчайших деталях…
Косберг подошел к одной из многочисленных наглухо задраенных дверей и приник глазом к едва заметному углублению. Несколько мгновений он осторожно и внимательно разглядывал что-то, а затем поманил меня длинным костистым пальцем.
— Смотри, Витя, смотри, — сказал он, даже не пытаясь скрыть охватившего его возбуждения.
Углубление в двери оказалось «глазком» с встроенной оптикой, увеличивающей угол обзора. Там, внутри, были девушки. Группа одинаковых девушек в синих косынках и ситцевых платьях в горошек. Серенькие, полупрозрачные, высушенные от недостатка света и воздуха, они казались мне, мужчине, лишенному женского общества, образцами непривлекательности. Девушки сидели плотно и вышивали на кроваво-красной шелковой шторе золотые звезды, серпы и молоты. По движению их бледных губ, по заломам бровей, трепетанью ресниц я догадался, что они поют песню.
— Это ткачихи? — спросил я у каперанга.
— Они.
— Что они делают?
— Они поют.
— Они поют грустную песню, Косберг. Я не слышу слов, но готов разрыдаться.
— Я тоже, Виктор, я тоже. Народные песни — самые грустные. Народу всегда хуже всех. Простому народу.
— Почему тогда вы не отпустите их, каперанг?
— Поверь, на воле их ждет худшая участь. Чтобы они не пропали совсем, их нужно подготовить к воле. Как и тебя.
— Зачем вы заставляете девушек шить этот флаг? Это бессмысленное занятие.
— Я тренирую их, Виктор. Я формирую их взгляды. Я готовлю ткачих к богатству и власти. Но прежде чем научиться повелевать, они должны пройти унижение работой.
— Не понял.
— Ну, в жизни все должны пройти через унижение, чтобы сломаться или закалиться. Другого нам не дано. Ты вот прошел через унижение работой на складе и через алкоголь. А в запертом трюме ты унижал себя жалостью, понимаешь?
— А ткачихи при чем? Вы им тоже меня через «глазок» показывали?
— Показывал. Девушки должны знать, с какими людьми им не стоит связываться ни в коем случае.
— Спасибо.
— Тебе спасибо, они многое поняли.
— Ну, а богатство, власть? Как ткачихи могут добиться власти?
— Ткачихи не могут. Но мои девушки сумеют после правильной подготовки, — Косберг замялся. — Треть из них, по крайней мере. Остальных придется отправить обратно на фабрики и вокзалы. Я их тренирую, но не все могут пройти отбор проб.
— Вы что, всех их прете?
— Как грубо, Виктор, — Косберг нахмурился. — Здесь нет места пошлости. Я подвожу девушек к пониманию, что секс это не бл…во, а разновидность кун-фу.
Мне стало скверно от зависти, поэтому я сделал вид, что возмущен.
Косбергу не было дела до моих эмоций, он увлеченно продолжил:
— Высшее проявление кун-фу, когда управление миром происходит через сокращение влагалища. С этого места буду подробней. Слушай внимательно, вопросы потом. Итак. Мужчины, лишенные общей созидательной цели, становятся честолюбивы, жадны, низки и подлы. Они делаются безумными и безудержными, они стремятся к деньгам и власти. Потому что деньги и власть в мире, лишенном цели, заменяют собой все остальное. Кроме женщин! Понимаешь, Виктор? Вот в чем их прокол. Оказавшись на вершине, мужчины осознают свое истинное ничтожество и начинают судорожно искать женщину. Сначала им кажется, что власть и деньги автоматически дают право на обладание слабым полом. Теми женщинами, которые интересуют их — молодыми, длинноногими, с точеными крепкими жопами. И судьба предоставляет им такую возможность, но… тут как в пословице: «Всяка бл-дь дает, но не всяка берет». Вскоре возможность владения женщинами за деньги сменяется желанием подчинения. У богатого мужика здесь есть только две возможности: обратиться в мужеложство или найти себе госпожу. Заметь, что так происходит в природе — самки выбирают себе самцов. Вот здесь и появляются мои девушки. Ибо я создаю из них самок, дерзких, сильных, стройных, с правильными пропорциями. Да они и без моей помощи такие, заметь, не от диеты и тренажеров, а от работы и голода. В мою задачу входит всего-то отмыть их, купить косметики и показать, как следует пробираться к богатству и власти через эрогенные зоны. Моим девушкам не нужно будет добиваться мужчин. Это мужчины будут добиваться их. А они в это время будут управлять мужчинами, использовать их власть, тратить их золото. Я же буду управлять их вагинами, то есть управлять движущей силой общества.
— А я? — масштабный подход каперанга к проблеме вызвал у меня приступ испуга. — Товарищ капитан первого ранга, я не голубой.
— Я тоже, Попов, я тоже. Педиков и без нас развелось слишком много. Я ведь почему предпочитаю иметь в отряде ткачих?
— Потому что женщина, в отличие от мужика, не может стать пидором, — предположил я.
— Понимаешь, — удовлетворенно крякнул Косберг.
Это я понимал, это было логично. Я издал громкий вздох облегчения.
— Тебе предстоит другое, — каперанг улыбнулся и продолжил свои пояснения. — А ну-ка, напой мне «тройку», юнга.
— «Три-те-бе ма-а-а ло-о-о», — протянул я, успокоенный словами Косберга.
— Точно как в учебке. И без мата. Молодец, — похвалил каперанг. — Слухач. Прирожденный слухач. Вот оно твое предназначение: ты будешь слушать. Слушать, записывать и запоминать.
— Что слушать?
— Не «что», а «кого». Мы будем прослушивать всех людей, которые попадут в поле нашего интереса.
— Это запрещено.
— Чушь. Ты работаешь у меня, и для тебя больше не запрещено ничего. Но хватит болтать. Тебе пора возвращаться в свою каюту. Ты должен продолжать обучение. Пойдем!
Я хотел попросить каперанга о поблажке, хотел очутиться на воле хотя бы на час. Но Косберг предупредил мою просьбу:
— У нас нет времени на сантименты, Виктор. Враг не дремлет, даже когда он спит. Понимаешь?
— Но… — вырвалось у меня.
— Дальнейшие разговоры бессмысленны, — каперанг погрозил мне пальцем. — Большинство разговоров бессмысленно. Ты скоро это узнаешь. Тебе будут проигрывать пленки, на которых записаны беседы и разговоры тех, кого принято называть «сильными мира сего». Тебе не следует учить наизусть содержание. Ты должен обрести способность разбираться в подоплеке, научиться улавливать то, что стоит за словами. Ты должен понимать то, что имеют в виду и о чем думают люди на самом деле, когда произносят те или иные слова или фразы.
Мы шли обратно. Мои ноги цеплялись за переборки, и Косберг сдавил мое плечо холодными крепкими пальцами.
— Я не смогу! — крикнул я, когда каперанг втолкнул меня внутрь моей одиночной каюты.
— Сможешь. Ты будешь сидеть здесь, пока не научишься. Зато когда ты научишься, ты обретешь уверенность и могущество, ибо поймешь, что эти самые «сильные мира сего» такие же говнюки и ничтожества, как ты сам.

...