1

Медицинская сестра лишь назвалась, а Иван Спиридонович уже все понял и почувствовал, как дрогнуло сердце и перехватило дыхание. Едва шевеля непослушным языком, он глухо выдавил только одно слово:
— Когда?
— Только что повезли в морг, — сказала сестра.
У Ивана Спиридоновича затряслись ноги, он сел на стул, тяжело опустив на колени руку с телефонной трубкой. Мир рухнул. Все, к чему стремился многие годы, стало ненужным. Словно из-под него выдернули опору, и он, шаря слепыми руками, пытался схватиться за стену, вдоль которой скользил. Да так, собственно, и было. Варя всю жизнь была его единственной надежной опорой. Втянув голову в плечи и сразу став маленьким и одряхлевшим, он сидел на стуле, словно человек, выброшенный после кораблекрушения на необитаемый остров. Жить остался, но от этого легче не стало.
В телефонной трубке все еще раздавались короткие гудки. Иван Спиридонович скосил глаза на колени и положил трубку на телефонный аппарат. Растерянным взглядом обвел комнату. Каждая вещь в ней напоминала о Варе. У порога стояли ее туфли, на спинке стула висела кофточка. Направляясь в больницу, она рассчитывала до обеда вернуться домой, а оказалось, что ушла навсегда. После врачебного осмотра Варю сразу уложили в палату и начали готовить к операции. У нее обнаружили сильное желудочное кровотечение.
Все эти дни Иван Спиридонович навещал ее утром и вечером. Последний раз был вчера, сразу после операции. Варя едва шевелила губами, пытаясь говорить. Губы у нее были синие и неживые, словно чужие. Но он разобрал все слова. Варя спрашивала о дочери. Та тоже лежала в больнице со сломанной ногой. Он солгал, сказав, что Маша выписалась и чувствует себя нормально. Ниоткуда она не выписалась и на похороны матери приехать не сможет. «За что же мне все это под самый конец жизни? — с безысходным отчаянием думал Иван Спиридонович. — За что?..»
В Рудногорск они с Варей приехали сразу после войны. Иван Спиридонович, только что выписавшийся из госпиталя, был еще плох, и шофер ЗИС-5, возивший уголь со станции в город, взял его с собой в кабину. Варе вместе с другими пассажирами пришлось ехать в кузове прямо на угле. Автобусов тогда не было и в помине. Каждый подстелил под себя что мог, но когда добрались до города, все пассажиры походили на шахтеров, поднявшихся из забоя. У Вари белыми остались только зубы да белки глаз. Иван Спиридонович рассмеялся, увидев ее, а она, обидевшись, сказала:
— Хотела бы я посмотреть на тебя после того, как ты проехал на этом угле сорок пять километров.
Такой измазанной она и появилась перед младшим братом Ивана Спиридоновича  Митей. Тот пришел с фронта два месяца назад, но уже начал обживаться в своем доме. Поправил забор, отремонтировал крыльцо и баню, подновил крышу на повети. Митя, в отличие от старшего брата, всегда с удовольствием занимался хозяйственными делами. За годы войны он соскучился по ним и сейчас все делал с особой радостью и тщанием.
Митя ждал брата. Иван Спиридонович еще из госпиталя написал ему, что, как только поправится, сразу поедет в Рудногорск. Больше ехать было некуда. Да, откровенно говоря, и не хотелось. Даже в огромной стране у каждого человека есть уголок, дороже которого нет на свете. Душа Ивана Спиридоновича рвалась на родину. К сопкам, которые исходил своими ногами вдоль и поперек, к синеватой, убегающей в бесконечность, тайге, к неоглядным просторам. Когда машина подъезжала к городу, он почувствовал, как перехватывает дыхание и начинает пощипывать в сухих глазах. За четыре года войны ему ни разу не удалось увидеть гор. Его полк воевал то в снегах Подмосковья, то в болотах Белоруссии, а в конце войны перед самым ранением — на равнинах Польши. И сейчас при одном взгляде на сопки заходилось сердце.
Они уже порыжели от жаркого солнца, но в ложбинах и под скалами ярко зеленели кусты собачника и непролазного бело-розового шиповника, источавшего одуряющий пряный аромат. Все эти сопки Иван Спиридонович облазил еще пацаном и знал на них каждый ключ, каждый куст черемухи.
Митя был чем-то занят в ограде, когда Иван Спиридонович с Варей подходили к дому. Увидев их, он кинулся навстречу, схватил брата в объятия, пытаясь стиснуть, но Иван Спиридонович тихо охнул и Митя разжал руки.
— Извини, братка, забыл, что ты у нас хворый, — сказал Митя и повернулся к Варе.
Она стояла в стороне, опустив на землю вещевой мешок. На ней была солдатская гимнастерка, зеленая солдатская юбка и коричневые парусиновые туфли на низком каблуке. Лицо Вари, ее руки и ноги были черными. Митя сразу догадался, что она ехала в кузове на угле и, торопливо поздоровавшись, сказал:
— Сейчас истоплю баню, и приведете себя в порядок.
Пока Иван Спиридонович с Варей мылись, в доме был накрыт стол, посередине его на чистой скатерти стояла заткнутая белой тряпочкой бутылка самогонки, в тарелках — вареные яйца, картошка, огурцы. За столом Митя, сияя озорными глазами, все время бросал взгляд на Варю. Иван Спиридонович понял, что он одобряет его выбор. У Вари было хорошее чистое лицо, тонкие брови и добрый, сразу располагающий к себе взгляд.
С этого и началась их совместная жизнь в Рудногорске. Митя вскоре переселился на таежную заимку, где завел большую пасеку. А Иван Спиридонович с Варей остались в доме, который раньше принадлежал родителям братьев. Осенью Иван Спиридонович пошел работать в школу учителем истории, Варя — медсестрой в городскую больницу. Большую жизнь они прожили вместе. Большую и хорошую. И если бы не последние годы, ставшие настоящим адом, можно было бы умирать со спокойной душой. Последние годы и убили Варю.
Обо всем этом думал Иван Спиридонович, одиноко сидя за кухонным столом и время от времени бросая взгляд через окно на улицу. Надо было собираться и идти в больницу, а он не мог подняться, словно лишился последних сил. Боялся увидеть мертвую Варю. Потому и смотрел в окно, ожидая подмоги. Улица в этот сырой сумеречный день казалась чужой и пустынной. За последний час по ней пробежал только соседский мальчишка Санька Кузьмин. Он был в черных шортах с белыми лампасами и застиранной, неопределенного цвета футболке. Родители у Саньки пили, и он рос сам по себе. Иногда не только неделями не переодевался в чистое, но и куска хлеба не имел. В такие дни его кормила Варя.
Иван Спиридонович отвернулся от окна и тяжело вздохнул. И в это время услышал, как в сенях кто-то шаркнул, затем в дверь постучали. Ответить он не успел. На пороге появился Николай Михеевич Долгопятов, его давний приятель с соседней улицы. Долгопятов был грузным человеком с круглыми плечами и переваливающимся через ремень животом. Может быть, именно поэтому он поражал своей подвижностью. Он не шагал, а подпрыгивал, словно мячик. Иван Спиридонович никогда не мог угнаться за ним. Закрыв за собой дверь, Долгопятов переступил с ноги на ногу и, опустив голову, глухо произнес:
 Прими мои соболезнования, — подошел к Ивану Спиридоновичу, стиснул его за плечи мягкими сильными ладонями и добавил: — Крепись, Иван. Теперь уж ничего не поделаешь, а жить еще надо...
Иван Спиридонович не удивился тому, что Долгопятов так быстро узнал о смерти Вари. Рудногорск — городок маленький, любая новость здесь распространяется тут же. Не сейчас, так через час она становится достоянием всех.
Долгопятов сел за стол напротив Ивана Спиридоновича, поднял на него глаза. Несколько мгновений молчал, потом спросил, отведя взгляд в сторону:
— Когда хоронить-то будешь?
Иван Спиридонович даже вздрогнул от неожиданного вопроса. О похоронах он не думал. Сама мысль об этом пряталась где-то в подсознании, словно специально до времени не хотела бередить больную душу. Он еще не до конца осознал, что Вари больше нет и в дом она никогда не вернется. Острая боль резанула сердце, он не знал, что ответить.
Зазвонил телефон.
— Я возьму, — сказал Долгопятов, поднимаясь из-за стола. Прошел в комнату, снял телефонную трубку и тут же вернулся на кухню, сказал: — Из школы звонили. Сейчас придут к тебе.
Минут через десять в дом вошли Михаил Кондратьевич Хомутов и Леночка Былинкина. Хомутов был суховатым, рассудительным человеком, как и подобает учителю физики. Серебристые виски и редкие сединки в бровях делали серьезным его, казавшееся еще молодым, лицо. Иван Спиридонович был уже давно на пенсии, а Хомутову предстояло до нее служить еще два года.
Леночка Былинкина преподавала биологию. В школу она пришла три года назад, сразу после института. И очень жалела об этом.
— Представляете, если бы я получила диплом не тогда, а сейчас, — мечтательно говорила Леночка. — В нем бы значился не какой-то занюханный институт, а педагогический университет.
Однажды она произнесла это при Иване Спиридоновиче, на что он заметил:
— От перемены названий знаний в твоей голове все равно бы не прибавилось.
Он никак не мог понять, почему вдруг все институты враз переименовали в университеты. Количество профессоров там не увеличилось, академиков среди преподавателей как не было, так и нет. Но Леночка не отреагировала на его замечание. Все пожилые люди казались ей ретроградами, а Иван Спиридонович даже среди них выглядел реликтом.
Сейчас у Леночки были испуганные глаза, стоя рядом с Хомутовым, она все время переступала с ноги на ногу.
— Проходите в комнату. Чего остановились у порога? — сказал Иван Спиридонович, поднимаясь из-за стола.
Он усадил их на диван, сам вместе с Долгопятовым сел за стол.
— Екатерина Ивановна еще не знает об этом, — сказал Хомутов, усаживаясь в угол дивана. — Она в районо. А мы с Леной как услышали, сразу решили пойти к тебе... — Хомутов чуть склонил голову и положил руки на колени. — Ты не суетись. Школа хоть и бедная, но похоронить человека сумеет. Екатерину Ивановну пошлем к главе администрации, чтобы выпросила место на старом кладбище. Ты же все-таки заслуженный человек. Чуть ли не последний живой участник Великой Отечественной войны в нашем городе.
Хомутов выпрямился и посмотрел на Леночку, словно спрашивал ее одобрения своим словам. Та промолчала, но все расценили ее молчание за согласие.
— Столяр-то у вас на месте? — спросил Долгопятов, повернувшись к Хомутову.
— Только что видела его, — сказала Леночка. — Причем совершенно трезвого.
Иван Спиридонович понял, что они ведут речь о гробе. И как бы подтверждая догадку, Долгопятов спросил, уставившись на него:
— У Вари какой рост был? Ты же должен знать.
Иван Спиридонович пожал плечами. В молодости Варя была ростом сто шестьдесят пять сантиметров. С тех пор ни разу не измерялась. К старости люди становятся меньше. Он окинул взглядом Леночку и заметил:
— Пожалуй, с нее. У тебя сколько?
— Сто шестьдесят восемь, — ответила Леночка, явно смутившись неожиданным вопросом.
— Надо идти в школу, — сказал Долгопятов, поднимаясь со стула. — Если столяр напьется, гроб нам сегодня не сделать.
 Не суетись, — сказал Иван Спиридонович. Ему вдруг стало не по себе оттого, что Варю собираются хоронить чужие люди. — Гроб надо сделать не какой попало, а...
Договорить он не смог. Горло перехватили спазмы, он опустил голову и переступил порог. За ним направились остальные.
Во дворе лежали с десяток тесин, заготовленных для ремонта крыши. Иван Спиридонович стал перекладывать их, выбирая самые сухие и ровные.
— Машину бы надо, — сказал он, повернувшись к Долгопятову. — Я схожу к Генке Савельеву, он вроде недавно домой проехал.
— Мы с Кондратьичем и без Савельева обойдемся, — ответил Долгопятов. — Тут и взять-то надо по две тесины. До школы недалеко, а у тебя и без того забот хватит.
Иван Спиридонович подал им доски, подождал, пока выйдут на улицу, и направился в дом. Надо было решать, как сообщить о беде дочери.
Две недели назад Маша в своем далеком Смоленске попала под машину. Пьяный шофер на иномарке решил обогнать неторопливо пыхтящий по улице грузовик. Слева сделать это было невозможно, и он попытался обойти его по тротуару. На ту беду там оказалась Маша. Машина зацепила ее бампером. У Маши оказался сломанным тазобедренный сустав и кость лодыжки. Она до сих пор лежала в больнице.
Муж Маши был офицером, служил в танковой части. И хотя он остался дома один с тремя ребятишками, может быть, и приехал бы на похороны, если бы не было так далеко. От Смоленска до Рудногорска четыре тысячи километров, да еще две пересадки: в Москве и областном центре. К похоронам ему не успеть. Иван Спиридонович, взявший было ручку, чтобы составить текст телеграммы, понял это и положил ее на место. Решил, что телеграмму надо будет послать после похорон. Ее текст сложился сам собой: «Мать похоронил вчера. Поправишься, поставим памятник». Ивану Спиридоновичу показалось, что так будет лучше. Раз ни дочь, ни зять не могут приехать  зачем создавать им лишнюю мороку?
У него снова перехватило горло. Он не мог смотреть на Варины вещи. Утерев влажные глаза ладонью, он вышел на крыльцо. Из-за сопок на город надвигалась черная туча. Ее края шевелились, словно крылья медузы, она неторопливо переползала через долину от одной сопки к другой, таща за собой по земле черную тень. Со склона горы уже тянул сырой ветер, листья тополей шевелились, издавая бумажный шелест. Копошившиеся в палисаднике куры одна за другой кинулись в сарайку.
Из соседского дома вышел Санька Кузьмин и, размахивая хозяйственной сумкой, направился вдоль улицы. По всей видимости, пошел за хлебом. Поравнявшись с Иваном Спиридоновичем, поздоровался, спросил, как чувствует себя тетя Варя.
— Нет тети Вари, — проглотив спрятавшийся в горле комок, глухо сказал Иван Спиридонович. — Сегодня умерла.
— Как умерла? — сразу побледнел Санька и посмотрел на Ивана Спиридоновича растерянным взглядом.
— Как умирают люди, — ответил Иван Спиридонович, у которого снова защипало в глазах.
Санька заморгал редкими белесыми ресницами, шмыгнул носом, опустил голову. Постоял несколько мгновений у калитки, втянул шею в плечи и, сгорбившись, понуро побрел дальше.
Саньке тринадцать лет. Всякий раз, когда запивали родители, он приходил к Ивану Спиридоновичу. Варя кормила его, освобождала стол для уроков, иногда оставляла ночевать. У Саньки было круглое веснушчатое лицо и вихор с правой стороны лба. Вихор мешал делать прическу и Санька постоянно приглаживал его ладонью. На что Варя говорила:
— Вот и зализал ты его себе. Не приглаживал бы, не было бы вихра.
Когда Варю положили в больницу, Санька каждый день спрашивал у Ивана Спиридоновича о ее здоровье. А позавчера сам навестил ее. Принес кулек клубники, которую специально насобирал на сопке. Есть Варя не могла, но была рада искреннему подарку.
— Какой хороший мальчишка, — говорила она. — Не мог же бог дать ему других родителей.
Санькины родители стали пить после того, как закрыли шахту и они потеряли работу. Его отец был взрывником, а мать лаборанткой на золотой фабрике. Сегодня утром Санькин отец то ли пьяный, то ли с похмелья поскандалил с соседями, жившими напротив. Соседская курица зашла к нему в огород и начала разгребать землю около огуречной грядки. Вместо того чтобы шугануть ее оттуда, он схватил ружье и одним выстрелом уложил курицу на месте. Потом соседка и Санькина мать Рая кричали друг на друга так, что было слышно на всю улицу. «Откуда только у Степки ружье?» — подумал Иван Спиридонович, поворачиваясь к Санькиному дому. Там со двора снова раздавались громкие голоса. Степка что-то требовал от Раи, та отвечала ему грубостью.
Туча перевалила сопку и сразу застила половину неба. На окраине города, ограниченной другой сопкой, еще светило солнце, а здесь вдруг все потемнело. Далеко за огородами полыхнула молния, с сухим треском громыхнул гром, и на крышу и крыльцо с глухим стуком посыпались дождевые капли. Иван Спиридонович зашел в дом и почувствовал, что в нем стало холодно. Он хотел было надеть пуловер, но в комнате опять зазвонил телефон. Он поднял трубку и по голосу узнал Долгопятова.
— Нашли мы столяра-то, — сказал тот. — Екатерина Ивановна тебе не звонила?
— Нет, не звонила, — ответил Иван Спиридонович.
— Ну, значит позвонит. Она еще не вернулась из горкомхоза.
Иван Спиридонович понял, что директор школы пошла договариваться о месте на старом кладбище. Территорию под него отводили еще до войны. За прошедшие полвека кладбище уплотнили так, что между могилками иногда было трудно протиснуться. Но для покойников такого небольшого городка, как Рудногорск, место там все-таки находилось. Здешние люди никогда не обижались на здоровье и жили долго.
Мор на них напал после распада державы и прихода к власти Ельцина. Первый президент России стал на полгода, а то и на год задерживать пенсии и зарплату, большинство предприятий как-то незаметно умерли сами собой, закрылись детские сады и пионерские лагеря, перестали существовать ремесленные училища, выброшенными на улицу оказались не только дети, но и их родители. Вот тогда-то и начался в городе мор. Ни одного дня не обходилось без похорон. Кладбище настолько переуплотнилось, что его решили закрыть и организовать новое. На старом по особому распоряжению хоронили только самых заслуженных людей. Екатерина Ивановна и пошла просить за Варю, хотя та никакой заслуженной не была и в школе никогда не работала. Екатерина Ивановна понимала, что если Варю похоронить на новом кладбище, к которому можно добраться только на собственной машине, Ивану Спиридоновичу будет трудно навещать могилу жены. Машины у него нет, а на своих двоих этот путь для старика просто непосилен. Вот и пошла к начальству с просьбой уважить Ивана Спиридоновича. Все-таки заслуженный учитель России, отдавший школе пятьдесят лет жизни. Почти все городские чиновники — его бывшие ученики.
Екатерина Ивановна позвонила поздно вечером. Говорила она сдержанно и только то, что требовалось. Выразила соболезнование, и хоть слова эти были по сути протокольными, Иван Спиридонович почувствовал в них искренность, которой не было даже у Хомутова и Долгопятова. Душой они соболезновали, может быть, больше, чем она, а вот таких слов найти не могли. После этого Екатерина Ивановна сказала, что гроб готов, завтра она распорядится, чтобы его обили красной материей и забрали из морга Варю. Ивану Спиридоновичу ходить туда не надо, он только должен будет передать утром Леночке Былинкиной одежду, в которой похоронят Варю. О том, где будут хоронить, Екатерина Ивановна не сказала ни слова. И у него возникло предчувствие, что в старом кладбище директору школы отказали. Но спрашивать об этом он не стал.
Все, что происходило в этот день, проходило как бы мимо его сознания. Ему до сих пор казалось, что Варя еще жива, что все разговоры о ее смерти придуманы. Он никак не мог понять, почему так легко поверил им и до сих пор не сходил в больницу. Одним движением он снял с полки кепку, надел ее на голову и вышел из избы. На улице лил дождь, порывы ветра охапками швыряли его в лицо. Иван Спиридонович еще не дошел до калитки, а уже насквозь промок. Ему стало холодно. Открыв калитку, он сразу попал ногой в лужу, зачерпнул полный башмак воды. Он остановился и безвольно опустил плечи. И понял: никуда идти не надо, Варя действительно умерла и теперь ее уже не вернешь. Подержавшись рукой за калитку, он вернулся назад, переоделся в сухое и только тогда вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Он налил в чайник воды и поставил его на газовую плиту.
Когда он стал снимать закипевший чайник, в сенях раздался топот, дверь распахнулась, и на пороге показался запыхавшийся Санька Кузьмин. Он был в тех же шортах и футболке с коротким рукавом, что и днем.
— Ты откуда бежишь? — удивившись тому, как тяжело дышит Санька, спросил Иван Спиридонович.
— Из дому, — Санька вздохнул полной грудью, переводя дух.
— А почему так запыхался?
— За девять секунд добежал, — сказал Санька.
— По секундомеру засекал, что ли? — недоверчиво спросил Иван Спиридонович.
— Нет, считал, — Санька снова перевел дух. — Чем быстрее бежишь, тем меньше струек дождя на тебя попадает.
— Почему меньше? — удивился Иван Спиридонович.  На одном квадратном метре их одинаковое количество. Как ни беги, ни одну не минуешь.
— Но чем быстрее бежишь, тем меньше из каждой струйки выльется на тебя, — сказал Санька.
— Проходи, математик. — Иван Спиридонович показал рукой на стул около стола. — Зачем пришел-то?
— Мамка послала. Иди, говорит, к Ивану Спиридоновичу, переночуй там. А то у него сегодня стены воют. Это правда, что воют? — Санька обвел взглядом стены кухни.
— Стены что? — ответил Иван Спиридонович. — Душа воет. Это страшнее.
Он поставил на стол хлеб, достал из холодильника и нарезал на тонкие пластики колбасу.
— Будешь? — спросил Иван Спиридонович, кивнув на колбасу.
— Да вообще-то я уже поел, — неуверенно произнес Санька и протянул руку к тарелке.
Иван Спиридонович налил в чашки чай, достал сахар. Санька неторопливо ел колбасу с хлебом. Потом неожиданно спросил:
— А почему люди умирают? Вот жил бы человек вечно, разве от этого было бы плохо?
— Вечного ничего нет, — сказал Иван Спиридонович. — Все стареет, всему приходит конец. Ты тоже когда-нибудь станешь старым.
— Я хочу прожить тысячу лет, — мечтательно сказал Санька, протягивая руку за очередным пластиком колбасы. — Чтобы посмотреть, какой станет земля и какими будут люди.
— Через тысячу лет людей на земле уже может не быть, — заметил Иван Спиридонович.
— Это почему же? — насторожился Санька.
— Все съедят, добудут все полезные ископаемые. Перебьют друг друга из-за последнего куска хлеба.
— К тому времени никаких войн уже не будет, — уверенно сказал Санька.
— И я когда-то так думал, — грустно вздохнул Иван Спиридонович. — Когда мы возвращались с войны, всем нам казалось, что это было последнее побоище на земле. Но человечество ничему не учится.
— А где будут хоронить тетю Варю? — спросил Санька.
— Наверное, на новом кладбище, — ответил Иван Спиридонович.
— Это плохо, — Санька опустил голову.
— Почему плохо? — не понял Иван Спиридонович.
— Не знаю, — Санька встал из-за стола, прошел в комнату и включил телевизор...
Утром пришла Леночка Былинкина. Иван Спиридонович приготовил платье, чулки и туфли, в которых предстояло похоронить Варю. Сложив вещи в пакет, Леночка ушла в больницу. Иван Спиридонович постоял посреди комнаты, прикидывая, куда и что из нее перенести. Надо было освободить место для гроба. Санька помог ему разобрать стол, принести табуретки. Иван Спиридонович поставил их посреди комнаты.
С этой минуты он не мог найти себе места. Ходил взад-вперед из комнаты в кухню, каждую минуту выглядывал в окна, несколько раз выходил на крыльцо. Когда увидел, как с главной улицы в их переулок заворачивает небольшой автофургон «Газель», весь напрягся, словно одеревенел, и уставился на него неподвижными глазами. Фургон остановился около калитки. Из него вышли Хомутов, Долгопятов, еще несколько мужчин и Леночка Былинкина вместе с директором школы Екатериной Ивановной.
Иван Спиридонович выскочил на крыльцо. Варя лежала в гробу, бледная и неподвижная, словно каменная. Ее глаза, прикрытые веками, провалились в глазницы и казались плоскими. Плотно сжатые фиолетовые губы были чужими. Это была уже не Варя, это было холодное, неумелое, неживое изваяние.
Гроб занесли в комнату и поставили на табуретки. Крышку стоймя прислонили в сенях около двери. Иван Спиридонович опустился перед гробом на колени и коснулся лбом холодных, скрещенных на груди Вариных рук. Горло сжимали спазмы, глаза щипало, но слезы не шли. Если бы они пролились, может быть, стало легче. Он содрогнулся всем телом и еще сильнее припал к ее рукам. Стоявшая рядом Екатерина Ивановна положила ладонь на его плечо. Иван Спиридонович поднял голову, встал на ноги. И все увидели, как по его щекам к подбородку скатываются крупные прозрачные слезы.
Он отошел от гроба, вышел на кухню и вытер глаза ладонью. Вслед за ним вышла Екатерина Ивановна. Ее глаза тоже блестели.
— Вот такая жизнь, — сказала она, шмыгнув носом. — Живешь, строишь планы и не знаешь, когда это случится...
Екатерина Ивановна достала платок, промокнула глаза и осторожно высморкалась.
— Прости, Иван Спиридонович...
— За что прощать-то? — удивился он. — Наоборот, спасибо за помощь.
— Место-то на старом кладбище мне выхлопотать не удалось. — Екатерина Ивановна всхлипнула, опустив глаза.
— Какая теперь разница, где лежать, — махнул рукой Иван Спиридонович. — Это при жизни человеку надо и место красивое, и удобства.
Екатерина Ивановна молча посмотрела на него и отвернулась.
Провожать Варю на кладбище поехало не так уж много людей. В основном школьные учителя, бывшие товарищи по работе Ивана Спиридоновича. Вместе с ними в открытый кузов машины залезли родители Саньки Кузьмина. Рая суетилась, готовая прийти на помощь по первому зову. Степан, наоборот, был нетороплив и обстоятелен. Он сам положил в кузов лопаты, а потом помогал мужикам выносить из дома гроб. Иван Спиридонович понимал, что участвуют они в похоронах ради того, чтобы попасть на поминки, но все равно был рад их заботе. К соседям, хотя и пьющим, он относился хорошо.
Когда все уселись в кузов, Иван Спиридонович увидел у калитки сгорбленную фигурку Саньки. О нем забыли, и он тоскливым взглядом смотрел на машину, которая должна вот-вот отъехать.
— А ты чего стоишь? — спросил Иван Спиридонович, подвигаясь в сторону, чтобы освободить около себя место. — Давай сюда.
Санька махом заскочил в кузов, и машина тронулась.
На старом кладбище Иван Спиридонович был много раз, а посмотреть новое еще не успел. Да и нужды в этом не было. Помирать ни он, ни Варя не собирались, место себе приглядывать загодя у них не было и в уме. Но когда машина выехала за город и, тяжело подвывая мотором, стала кряхтеть и переваливаться на каждой кочке с борта на борт, он пожалел, что Варю повезли туда. Надо было самому сходить к главе городской администрации, а не надеяться на Екатерину Ивановну. Ей отказали, а ему, может быть, и не посмели бы. Два квадратных метра незанятой земли можно было найти и на старом кладбище. Но дело сделано, и что-либо исправлять было уже поздно.
Кладбище находилось у подножия сопки, за которой располагалась фабрика. От него, огибая сопку, в сторону фабрики уходила хорошо накатанная автомобильная дорога. Ивана Спиридоновича удивило, что на кладбище, которое открыли совсем недавно, уже так много свежих могил. Он и не предполагал, что в их маленьком Рудногорске умирает столько людей.
На кладбище работали люди в камуфлированной форме. Машина с буровым станком сверлила по его периметру ямы, солдаты вручную устанавливали в них столбы. Затем прибивали к столбам прожилины и приколачивали штакетник. Ограда получалась хорошей. «Хоть это делают», — с одобрением подумал Иван Спиридонович, и у него немного отлегло от души. Он все боялся, что могила Вари окажется открытой не только всем ветрам, но и скотине, которая тут нередко пасется, а покой мертвых ничто не должно нарушать. Одно только удивило: почему ограду делают солдаты и откуда они здесь появились? Но думать об этом было некогда. Машина миновала створ ворот и остановилась у свежей кучи земли, около которой, опираясь на лопату, стоял Долгопятов. Он раньше отправился сюда со школьным завхозом копать могилу.
Шофер открыл борта, народ попрыгал на землю. Хомутов поставил у края могилы две табуретки, на них установили гроб. Иван Спиридонович понял, что видит Варю последний раз. Сердце сжалось до пронзительной боли и ему почему-то подумалось, что скоро и он вот с такими же черными губами будет лежать в гробу на краю могилы. «Зачем мне жизнь теперь? — пронеслось в голове Ивана Спиридоновича. — Для чего мне она без Вари?» И ему вдруг захотелось обменяться местами с Варей, уйти за ту черту, где навсегда оставляют душевные боли и тяжелые раздумья, которые ни на один день не отпускали его в последнее время.
— Пора прощаться, — прозвучал издалека сипловатый голос Долгопятова.
Иван Спиридонович нагнулся и поцеловал Варю в холодный мраморный лоб. Рая Кузьмина перекрестилась и тоже поцеловала. Остальные, выстроившись с обеих сторон вдоль гроба, молча склонили головы. Потом отошли в сторону. Лишь Санька Кузьмин остался стоять на своем месте. И только когда Долгопятов с Хомутовым начали закрывать гроб крышкой, подошел к матери.
Гроб опустили в могилу, и на него, глухо стуча, посыпались комья земли. Вскоре над могилой вырос холмик со скромным деревянным крестом над ним. Иван Спиридонович уже решил, что вместо креста поставит небольшой мраморный памятник, но для этого надо ехать за сто километров на камнерезный завод. «Оправлюсь после похорон, — подумал он, — и поеду».
Прощаясь с могилой, он еще раз обвел взглядом кладбище. Солдаты ставили на нем вторые ворота, с той стороны, откуда шла дорога на бывшую золотую фабрику.

2

Долгопятов пришел к нему через два дня после похорон. Иван Спиридонович наводил во дворе порядок. Не потому, что его там не было. Просто не мог сидеть дома, молча смотреть на Варин портрет, висевший на стене, и ее вещи, прибрать которые не поднималась рука. От такого сидения можно было рехнуться.
Ему почему-то вспомнился их первый приезд в этот дом и то, как они после дороги мылись в бане. Между собой они уже считались мужем и женой, но в законном браке еще не были, не успели зарегистрироваться в ЗАГСе. И не только зарегистрироваться. С тех пор, как они решили пожениться, прошло две недели, но они провели их в поездах и на вокзалах. Брачной ночи у них еще не было. Каждый представлял ее по-своему. Говорить на эту тему они стеснялись. Митя не знал об этом. Он бесцеремонно затолкал их в баню, чтобы они смыли с себя дорожную грязь. Особенно перепачканной была Варя. Иван Спиридонович заикнулся было о том, чтобы она сходила в баню первой, но Митя протестующе замахал руками:
— Еще будем тратить время на то, чтобы вы мылись отдельно. Закуска уже на столе, у меня в горле давно пересохло.
Он подтолкнул Ивана Спиридоновича в спину, тот перешагнул порог, Варя нерешительно ступила за ним. Оглядевшись в предбаннике, она сказала:
— Ты посиди тут, я вымоюсь первой, потом подожду тебя.
Сняв туфли, она прошла в мойку. Вскоре дверь мойки приоткрылась, в щель просунулась Варина рука с аккуратно завязанной в узелок одеждой. Положив ее у порога, Варя плотно закрыла дверь. Иван Спиридонович сидел на лавке, смотрел в маленькое тусклое окошко и слушал, как за дверью плещется вода. У него было огромное желание хотя бы одним глазком заглянуть в мойку. Он еще ни разу в жизни не видел нагую женщину. При одной мысли об этом начинало учащенно стучать сердце, его громкий стук отдавался в ушах. Он уже приподнялся и сделал осторожный шаг к двери, но тут на него нашла неожиданная робость. Он почувствовал, как начинает весь гореть от стыда. Если Варя испугается и закричит, позора не оберешься. Митя будет смеяться над ним всю жизнь.
Иван Спиридонович, не пытаясь утихомирить бешено стучащее сердце, сел на лавку. В это время Варя опять чуть приоткрыла дверь, просунула в нее руку и попросила подать чистое белье, завернутое в полотенце. Он подал белье, но когда она брала его, отвернулся.
Много раз он потом вспоминал эту историю, но никогда не жалел о том, что оказался робким. Вот и сейчас она снова вспомнилась ему. Он смотрел на неожиданно появившегося во дворе Долгопятова, а видел Варю. Долгопятов поздоровался, молча постоял, терпеливо ожидая, пока Иван Спиридонович перенесет охапку дров от ограды к стене сарая, потом сказал:
— Пойдем, посидим на крыльце.
Его озабоченный вид насторожил Ивана Спиридоновича. Долгопятов сел на крыльцо, прищурившись, посмотрел на солнце и, опустив голову, повернулся к соседу.
— Я тебя слушаю, — сказал Иван Спиридонович и положил на колени руки.
Долгопятов вздохнул, провел ладонью по крашеной, блестевшей на солнце ступеньке и, не поворачивая головы, спросил:
— Ты солдат на кладбище видел? — в его голосе послышалась таинственность.
— Видел, — ответил Иван Спиридонович. — Кто же их там не увидит?
— А знаешь, что это за солдаты?
— Откуда мне знать? — пожал плечами Иван Спиридонович.
— Конвой, — сказал Долгопятов и откинулся назад, чтобы лучше рассмотреть, какое впечатление это слово произвело на соседа.
— Ну и что, что конвой? — не понял Иван Спиридонович.
— А то, что на фабрике делают зону, колонию строгого режима, — Долгопятов нагнулся почти к самому лицу Ивана Спиридоновича и тихо добавил: — Зэков хоронить на том кладбище будут. Самых отпетых уголовников. Убийц и насильников.
Иван Спиридонович отпрянул в сторону. Он слышал, что на месте фабрики, на которой раньше мыли золото, хотят построить то ли тюрьму, то ли колонию для заключенных. Но особого значения этим разговорам не придавал. Мало ли о каких прожектах ходят слухи. Когда закрыли рудник, поставлявший на фабрику золотоносную руду, говорили, что руководство области заключило контракт с японской фирмой на производство здесь современных пылесосов. Местная газета писала, что на фабрике побывали японцы. Она им понравилась. Но еще больше понравился город. В нем были и магазины, и школы, и у всех безработных свое жилье. Никакой инфраструктуры создавать не надо. Установил оборудование и гони пылесосы хоть в Европу, хоть в ту же Японию. В Рудногорске они будут в три раза дешевле, потому что здешним рабочим никто такую зарплату, как в Германии или Японии, платить не будет.
Но японцы как приехали с добрыми намерениями, так и уехали с ними же. Потом на фабрике хотели наладить производство автомобильных магнитол, затем одноразовых шприцов, чтобы наркоманы не заражали друг друга СПИДом. И эти намерения тоже оказались не более чем прожектами. Потому и не придавал Иван Спиридонович значения разговорам о колонии. А оказалось, что это серьезно.
Только теперь до него дошло, почему Екатерина Ивановна так переживала из-за того, что не смогла выхлопотать для Вари место на старом кладбище. Она знала, что на новом вместе с горожанами будут хоронить и уголовников. Понял Иван Спиридонович и то, для чего на кладбище сделали вторые ворота. В них удобно заезжать с фабрики, для этого не надо огибать все кладбище.
— Как же так? — сказал он, растерянно посмотрев на Долгопятова. — Кто же додумался открыть колонию без согласия жителей?
— Будет сейчас кто-то спрашивать твое мнение, — усмехнулся Долгопятов. — Оно даже Клюкину не нужно. Что уж говорить о тех, кто выше.
— Но мы-то не бессловесные твари. Не скотина какая-то.
Иван Спиридонович от возмущения заерзал на месте. Сама мысль о том, что рядом с Варей похоронят матерого убийцу, была ему омерзительна. Ни душа, ни сознание не принимали этого.
— А может, врут все это? — сказал он, с надеждой посмотрев на Долгопятова. — Ведь чего только не пытались организовать на фабрике.
— Врут? — саркастически усмехнулся Долгопятов. — Там уже забор высотой четыре метра строят. С колючей проволокой.
— Кто строит?
— Конвой и строит, — ответил Долгопятов
— Пойдем посмотрим, — сказал Иван Спиридонович, поднимаясь с крыльца.
— Прямо сейчас, что ли? — опешил Долгопятов.
— А когда же? — Иван Спиридонович резко встал. — Если построят забор, с нами никто разговаривать не будет. После драки кулаками не машут.
Долгопятов нехотя поднялся. Идти к бывшей фабрике у него не было никакого желания. Во-первых, это далеко. А во-вторых, бесполезно. Придут, посмотрят и уйдут не солоно хлебавши. Кто они такие, чтобы запрещать строительство? Смешно даже. Но отказываться было неудобно. Долгопятов понимал, почему переживает Иван Спиридонович. Поддержать его требовала совесть.
Когда они вышли из заросшего травой переулка и ступили на пыльную центральную улицу города, Долгопятов спросил:
— Ты Наташу Кораблеву помнишь?
Иван Спиридонович даже вздрогнул. Как же не помнить этот страшный в истории города случай, тем более, что на убитую Наташу наткнулся он сам. Эта картина и сейчас стоит перед его глазами.
Было это тихим сентябрьским днем. С тальников уже начали облетать узкие, похожие на птичьи перья, листья. Они долго кружились в воздухе, плавно покачиваясь и опускаясь на землю. Тропинка, по которой Иван Спиридонович возвращался домой из школы, шла через тальники, росшие вдоль берега ручья. От земли пахло сыростью и горьковатой листвой. Ему было приятно ощущать и остывающее, но все еще ласковое солнце, и этот горьковатый запах, и шорох листвы под ногами. Во всей природе ощущалась умиротворенность, и это чувство добра и покоя передавалось ему.
Он шел домой после школьных уроков в приподнятом настроении. Все ученики, словно сговорившись, отвечали сегодня на хорошо и отлично. А на перемене, обступив его, долго расспрашивали о подробностях похода Святослава на хазаров. В такие минуты он чувствовал себя счастливым. Если ученики не отпускают учителя с урока, лучшей награды за учительский труд нельзя представить. С этим ощущением радости он и шел домой. И вдруг услышал душераздирающий женский крик. Женщина кричала совсем рядом, за поворотом тропинки.
Иван Спиридонович сначала испуганно вздрогнул, потом кинулся на крик и, выскочив на полянку, увидел поразившее его своей жутью зрелище. У края кустов, неловко подвернув под голову руку, лежала залитая кровью школьница. Ее голова с перерезанным горлом была откинута назад, пропитанный кровью фартук походил на содранную кожу. Таких страшных картин Иван Спиридонович не видел даже во время войны. Платье девочки было задрано, маленькие белые трусики валялись рядом. Женщина, наткнувшаяся на нее, кричала от страха. Она смотрела на Ивана Спиридоновича, но не видела его.
Он инстинктивно кинулся к девочке, надеясь помочь. Но, увидев открытые стеклянные глаза, понял, что никакая помощь здесь уже не нужна.
Он узнал девочку. Это была восьмиклассница Наташа Кораблева, жившая на соседней улице. Сегодня утром она отвечала ему урок.
Она была жизнерадостной, красивой, уверенной в себе девочкой, с большими серыми глазами и гибкой фигуркой, уже начинавшей обретать очертания женственности. В последнее время Иван Спиридонович начал замечать, что она стала иногда уходить в себя, ее взгляд устремлялся куда-то вдаль, мимо доски и сидящих впереди учеников, а на лице появлялась таинственная улыбка. Столкнувшись в такие моменты взглядом с Иваном Спиридоновичем, она опускала глаза, а ее щеки становились пурпурными. Так бывает, когда девочка мечтает о своей первой любви.
Сейчас ее красивое лицо было матово-белым, губы в нескольких местах прокушены, подбородок измазан кровью. Иван Спиридонович подошел к ней, одернул платье и тут заметил портфель, торчавший между кустов. Очевидно, Наташа отбросила его, пытаясь защитить себя руками.
На поляне стали собираться люди. Неожиданно быстро появилась милиция. Поскольку Иван Спиридонович и женщина оказались первыми свидетелями, с них тут же сняли показания. Гудевшая рядом толпа доискивалась виновных. Все сходились в одном: свои сделать этого не могли. За всю послевоенную историю в городе не было ни убийств, ни насилий. Кражи случались, хулиганство, но столь страшного преступления город не переживал.
— Ну, надругался, черт бы с ним, — глядя на Наташу, всхлипывала одна женщина. — Но убивать-то зачем?
— Чтобы замести следы, — отвечал ей стоявший рядом милиционер. — Мертвый не выдаст.
Наташу Кораблеву увезли в морг для проведения судебно-медицинской экспертизы, а люди еще долго не расходились, обсуждая случившееся. Им стало страшно за себя и своих детей.
Убийц нашли на следующий день. Ими оказались сбежавшие из тюрьмы два рецидивиста. Тюрьма была в ста километрах от Рудногорска, в городе, расположенном на железной дороге. Уголовники специально подались в сторону от нее, надеясь, что здесь их не будут искать. Им надо было отсидеться, подождать, пока все успокоится, и уж потом двигаться дальше. И отсиделись бы, если бы не встретили на тропинке у тальников возвращавшуюся из школы Наташу Кораблеву.
Родители Наташи настаивали, чтобы рецидивистов судили в Рудногорске показательным судом. Но их возвратили в тюрьму и судили там. Одному дали расстрел, другому добавили к первоначальному сроку десять лет. А Наташи Кораблевой, прожившей на свете всего четырнадцать лет, не стало. И хотя это произошло двадцать лет назад, страшную историю со школьницей помнил весь город.
— Нет такой тюрьмы, из которой не сбежал хотя бы один преступник, — словно отгадав, о чем думает Иван Спиридонович, сказал Долгопятов. — И здесь убегать будут, — он посмотрел на уходящие в синеватую даль горы и добавил: — Еще как будут.
По дороге, усеянной мелким щебнем, они вышли к деревянному мосту, перешли по нему речку и по узкой, петляющей среди высокой травы тропинке направились вдоль берега к фабрике. В те времена, когда на ней мыли золото, вода в речке была желтой с белесым отливом. Крупная галька становилась от нее осклизлой, словно ее окунули в кисель. Речка была угроблена на многие километры, из нее нельзя было брать воду, но фабрика давала людям работу, и с этим мирились.
Сейчас вода в речке была настолько прозрачной, что с берега виднелось каменистое дно. На перекатах вдоль песчаных кос, перегораживая русло, росли водяные лопухи с широкими зелеными листьями. Некоторые из них, забравшиеся поближе к стремнине, раскачивались, сопротивляясь течению. На берегу заводи, заросшей тальником, два пацана таскали удочками пескарей. «Построят тюрьму, — с неприязнью подумал Иван Спиридонович, — и по речке понесет дерьмо зэков. Спускать-то его больше некуда». Эта мысль разозлила его, и он ускорил шаг. Долгопятов, шедший до этого своей легкой подпрыгивающей походкой, засопел и стал отставать. Они миновали поворот и увидели фабрику.
Высокий забор отгораживал ее территорию от реки, по его углам стояли вышки для часовых. Над забором в несколько рядов была натянута колючая проволока. Иван Спиридонович, увидев это, невольно съежился.
Ограда еще не была закончена, но ее размеры уже обозначили вкопанные в землю столбы. Они шли от речки к сопке и уходили вдоль ее подножия за фабрику. Еще недавно здесь густо росла черемуха, и женщины каждое лето ходили с ведрами собирать ее. Теперь черемуху вырубили до последнего кустика. Вся территория была обезображена торчащими из земли пнями и напоминала оставленную варварами лесосеку.
Человек десять парней без рубах, но в камуфляжных штанах, спешно достраивали ограду. Ивану Спиридоновичу показалось, что кое-кого из них он уже видел на кладбище. У него неприятно заныло под ложечкой. Так бывало всегда, когда он начинал нервничать. Парни, как на подбор, были высокими, широкоплечими, с играющими под кожей мускулами. Такой конвой кого хочешь устрашит одним своим видом. Сбавив шаг, Иван Спиридонович и семенивший за ним Долгопятов подошли к парням.
— Здорово, ребята, — сдерживая одышку, сказал Долгопятов и полез в карман за носовым платком. От жары и быстрой ходьбы он вспотел.
Парни прекратили работу и повернулись к старикам. Их загорелые тела блестели на солнце бронзой. По загару было видно, что работают они не первый день. Долгопятов промокнул пот с лица и, аккуратно свернув носовой платок, спросил:
— Что это вы строите, если не секрет?
— Откуда сегодня столько любопытных? — произнес огромный рыжий парень, с зализанным вихром коротких волос и татуировкой на правом плече. — Только что корреспондента выпроводили. Теперь объявились вы.
— У корреспондента свои дела, — примирительно произнес Иван Спиридонович, глядя на его вихор. Он напоминал ему вихор Саньки Кузьмина. — А мы обычные жители. В городе началась стройка, вот и решили узнать, что здесь будет.
— Что надо, то и будет, — буркнул рыжий и взялся за топор, которым перед тем обстесывал столб.
— А мы слышали, что здесь будет тюрьма, — выглядывая из-за плеча Ивана Спиридоновича, сказал все еще тяжело дышавший Долгопятов.
— Раз слышали, зачем спрашиваете? — ответил стоявший немного в стороне чернявый парень с раскосыми глазами.
— Мы хотим официального подтверждения, — шагнув вперед, решительно сказал Долгопятов. Иван Спиридонович уже понял, что своей настойчивостью он только портит весь разговор.
— Официальное подтверждение дает нотариальная контора, — не скрывая ехидства, в котором сквозило открытое раздражение, ответил чернявый.
— А ты не зубоскаль, — подступая к нему и уже явно заводясь, произнес Долгопятов. — У нас в городе беглые зэки такое творили, что до сих пор волосы дыбом стоят.
— Тебе этого опасаться нечего, — сказал чернявый, явно намекая на лысину Долгопятова и, повернувшись к остальным, скомандовал: — Хватит базарить! Работать надо.
Долгопятов промокнул платком вспотевшую лысину. Он хотел ответить парню на зубоскальство, но на дорожке, ведущей из глубины фабрики, показался офицер, и это остановило его. Быстрым шагом офицер подошел к парням и, бросив взгляд на стариков, спросил:
— Кто такие?
— Жители Рудногорска, — как можно спокойнее ответил Иван Спиридонович. — Хотим узнать: что это за стройка?
— Это вас не касается. Покиньте территорию, — приказал офицер.
— Как это не касается? — все еще вытирая платком голову, возмутился Долгопятов. — Если вы строите тюрьму, то ей в Рудногорске не бывать.
— Покиньте территорию объекта, — начиная выходить из себя, повторил офицер. — Иначе спущу собак. Здесь запретная зона.
— Пойдем отсюда, — обратился к приятелю Иван Спиридонович. — Все и так ясно.
— Что ясно? Он же ничего не сказал, — запротестовал Долгопятов, давая понять, что не сдвинется с места, пока не получит ответа.
— Ты же видишь, что с ним говорить бесполезно, — произнес Иван Спиридонович, демонстративно отвернувшись от офицера. — Он не только собаку спустит, он из автомата пальнуть может. С народом расправляться они научились.
Офицер с откровенной брезгливостью посмотрел на стариков и, цвиркнув сквозь зубы слюной, отвернулся. Иван Спиридонович головы не опустил, тоже повернулся и с достоинством пошел назад к мосту. За ним, опустив плечи и тяжело дыша, засеменил Долгопятов. Поравнявшись с Иваном Спиридоновичем, он сказал:
— Зря ты ушел. Он бы все равно сознался, что строят.
— Зону строят, — произнес Иван Спиридонович. — А если хочешь подтверждения, спроси у Клюкина.
Долгопятов засопел и опять потянулся за платком. Он и сам понимал, что на месте фабрики строят колонию. Самое обидное было то, что Долгопятов не видел возможности этому воспрепятствовать.
— К Клюкину идти действительно надо, — после некоторого раздумия сказал Долгопятов. — Городской голова на такую стройку должен спросить разрешение у народа.
— Кто кого сейчас спрашивает? — ответил Иван Спиридонович, на которого вдруг накатилось такое безразличие, что не хотелось даже разговаривать. — Помнишь последнюю фразу в «Борисе Годунове»: «Народ безмолвствует»?
— Когда безмолвствует, это плохо, — согласился Долгопятов.
— Не просто плохо, — поправил его Иван Спиридонович. — Страшно. Давным-давно сказано, что все предательства и убийства на земле существуют только с молчаливого согласия равнодушных.
— Почему же они молчат? — спросил Долгопятов.
— Потому что рабы, — ответил Иван Спиридонович. — Готовы жить в унижении, только бы их не трогали.
Друзья подошли к речке. Навстречу им от кромки воды поднимались пацаны с удочками. На кукане у каждого висело десятка по два отборных пескарей. Долгопятов пропустил их вперед и, когда они вышли на тропинку и направились к мосту, спросил:
— Другой рыбы здесь нет, что ли?
— Чебаки есть, — не оборачиваясь, сказал пацан, что шел сзади. — Только сегодня они не клевали.
От жары, нервной перепалки с будущими конвоирами и быстрой ходьбы Долгопятов устал. Подойдя к мосту, он стал останавливать машины, чтобы не идти пешком по изнуряющей жаре. Две легковушки пронеслись мимо, не обращая на него внимания.
— Брось ты это занятие, — сказал Иван Спиридонович. — Дойдем потихоньку, ничего тебе не сделается.
В это время за их спинами раздался скрежет тормозов, и длинный шлейф пыли, двигавшейся за грузовиком, накрыл дорогу. Иван Спиридонович замахал перед лицом ладонью, обернулся. Из кабины высунулся его сосед Генка Савельев. Открыв дверку, он крикнул:
— Садитесь, подвезу!
Долгопятов, несмотря на свой внушительный вес, быстро взобрался на ступеньку и исчез в кабине. За ним залез Иван Спиридонович.
— Что это вас занесло в эти края? — спросил Генка, трогая машину с места.
— Ходили смотреть на стройку, — сказал Иван Спиридонович.
— И что же там строят? — поинтересовался Генка, не отрывая взгляда от дороги.
— Тюрьму.
— Да ну? — удивился Генка. — На нашей фабрике и тюрьму?
Ивану Спиридоновичу пришлось рассказать все по порядку. Генка нахмурился, долго молчал, потом сказал:
— Мы все только на эту фабрику и надеялись. Думали: на ней какое-нибудь производство откроют. А если ее заберут под тюрьму, где же людям работать?
— В тюрьме и работать, — ответил Иван Спиридонович.
— Параши таскать? — повернувшись к нему, спросил Генка.
— Может, и параши.
— Ну, уж увольте, — Генка сердито крутанул баранку. — Пусть их таскают те, кто строит.
— Их не заставишь, у них власть, — спокойно возразил Иван Спиридонович.
— В гробу бы я видел такую власть, — резко произнес Генка. — Зарплату уже три месяца не получал.
— Ты что кипятишься? — спросил Иван Спиридонович. — Ты же сам голосовал за них.
Генка стрельнул по нему взглядом и отвернулся. Было видно, что на власть он затаил глубокую обиду. Машина подъезжала к школе.
— Притормози, я выйду, — сказал Иван Спиридонович.
Генка остановил машину. Долгопятов тоже решил выйти. Ему показалось неудобным оставлять Ивана Спиридоновича одного.
— Если что надумаете, я с вами, — сказал Генка, закрывая кабину.
В его словах слышался особый подтекст. Иван Спиридонович посмотрел на его нервное лицо, и ему показалось, что Генка готов пойти на самые крайние меры. По всей видимости, его нелюбовь к власти требовала эмоционального выхода.
— В школу-то зачем? — спросил Долгопятов, отряхивая пыль с одежды, когда они снова оказались на обочине дороги.
— С учителями поговорить надо, — сказал Иван Спиридонович. — Если будем все заодно, может, что-то и сделаем.
Учительская была полна народу. Екатерина Ивановна собрала учителей перед летним отпуском. Такие собрания были и во времена Ивана Спиридоновича. На них подводились итоги года и обсуждались мероприятия на лето. Сейчас обсуждение, по всей видимости, закончилось, учителя разговаривали между собой. Хомутов, навалившись спиной на косяк, расслабленно сидел на подоконнике раскрытого настежь окна и курил. Леночка Былинкина жестикулировала, объясняя что-то учительнице литературы. При виде Ивана Спиридоновича все замолчали и повернулись в его сторону. Он сделал шаг от двери и огляделся, ища глазами свободный стул. Но вдруг раздумал садиться и остался стоять у входа. За его спиной встал Долгопятов. Иван Спиридонович тяжело вздохнул и, глядя на Екатерину Ивановну, сказал:
— Так ты знала, кого будут хоронить на новом кладбище?
Она, по всей видимости, ожидала этого разговора и заранее готовилась к нему. Опустив голову, Екатерина Ивановна тихо, но так, чтобы слышали все остальные, произнесла:
— Мне очень жаль, Иван Спиридонович. Но поверь, я сделала все, что могла.
Учителя сразу поняли, о чем идет речь, в комнате наступила неловкая пауза. Леночка Былинкина, решив заступиться за директора, громко произнесла:
— Претензии не ей надо предъявлять, а администрации города.
Иван Спиридонович никогда не считал Былинкину серьезным человеком, хотя она и была милым, очень симпатичным существом. И то, что она первой высказала свое суждение, не удивило его. Люди серьезного ума прежде, чем говорить, думают. Было странно, что так долго молчали остальные. Ведь дело вовсе не в том, что Иван Спиридонович похоронил жену не там, где хотел. Новое кладбище уравнивало всех жителей города с преступниками. Пусть даже и после их смерти. А это уже другая мораль. Люди, воспитанные на ней, будут иметь совсем иные нравственные устои. Учителя не могли не понимать этого.
— Может быть, тебе и все равно, где лежать после смерти, — сказал Иван Спиридонович, повернувшись к Былинкиной. — Но вот Екатерина Ивановна, например, не захочет, чтобы рядом с ее могилой похоронили человека, который изнасиловал и убил пятнадцать женщин.
Екатерина Ивановна нервно вспыхнула и передернулась от этих слов.
 Откуда вы знаете, что он убьет пятнадцать женщин? — спросила Леночка.
— Пусть не пятнадцать. Пусть одну. Какая разница? — Иван Спиридонович переводил взгляд с одного лица на другое.
— Что ты предлагаешь? — не скрывая раздражения, спросила Екатерина Ивановна.
— Мы только что были на фабрике, — Иван Спиридонович повернулся к Долгопятову, словно просил у него поддержки. — Там уже забор четырехметровый с колючей проволокой начали строить. И вышки сторожевые по углам. Однозначно можно сказать, что строят колонию.
— Ну и что, что колонию, — пожав острыми худенькими плечами, воскликнула Леночка. — Нам легче работать станет. Будем воспитывать учеников на наглядных примерах. Если говорить честно, многим из них место не в школе, а в том заведении, о котором вы сказали.
Леночка не решилась выговорить слово «колония». И снова никто не возразил ей. Иван Спиридонович, глядя на Хомутова, спросил, не скрывая горечи:
— Неужели вы не понимаете, что со строительством колонии городу придет конец? Ведь ничего другого здесь больше не откроют. Начнутся побеги, убийства. Вы же помните Наташу Кораблеву. Это в миллионном городе тюрьмы не видно. А у нас всего населения пятнадцать тысяч. Колония станет его главной доминантой.
— Я не понимаю, чего ты от нас хочешь, — сказал Хомутов, выпустив дым и выбросив за окно докуренную сигарету.
— Протестовать. Идти в администрацию. Устроить пикет около фабрики. Привлечь на свою сторону весь город. Мы же не бессловесные твари. Из нашего Рудногорска можно сделать туристическую Мекку. Здесь вся история горнозаводского дела Сибири. Здесь и Акинфий Демидов, и Ползунов были. И даже Достоевский приезжал, когда отбывал семипалатинскую ссылку.
— Кому она сейчас нужна, эта Мекка? — холодно заметила учительница литературы Валентина Петровна. — Бомжам и наркоманам?
— Нам с вами. Детям нашим. — Иван Спиридонович расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, ему стало жарко.
— Нам сейчас не до Мекки, — Валентина Петровна открыла сумочку и стала искать в ней то ли расческу, то ли губную помаду.
— А ты что скажешь? — обратился Иван Спиридонович к директору школы, понимая, что это последняя соломинка, за которую еще можно ухватиться. — Ты же выросла здесь и родители твои родом отсюда.
— А что толку в нашем возмущении? — ответила Екатерина Ивановна. — Кто обратит на него внимание?
— Как кто? — Иван Спиридонович напрягся от возбуждения. — Учителей поддержит весь город. И область нас заметит. Ведь у нас хоть и карикатурная, но демократия.
— То, что область заметит, не сомневаюсь, — негромко, со спокойной рассудительностью произнесла Екатерина Ивановна. — Правда, не знаю, с какой стороны. Ты, Иван Спиридонович, в слове демократия после «е» пропустил «р» с мягким знаком. Это у нас так теперь называется.
Некоторые из учителей, опустив головы, чуть заметно улыбнулись. Ивану Спиридоновичу стало не по себе. Люди просто не верят в то, что они в состоянии что-то изменить,  понял он. Им кажется, что чем больше они будут требовать, тем хуже для них. Уж лучше сидеть и посапывать в две норки. Мы ведь столько лет только и занимались тем, что сидели и посапывали. Неужели мы так ничего и не поняли? Неужели не осознали того, что все зло существует благодаря молчаливому одобрению равнодушных, подумал Иван Спиридонович.
— Не ожидал я от вас такого, — произнес он и медленно, надеясь, что его еще остановят, вышел из учительской. На душе было скверно. Постояв несколько мгновений на школьном крыльце, он спустился по ступенькам и пошел домой, согнутый и опустошенный. За ним неотступно, как тень, следовал Долгопятов.
Иван Спиридонович вспомнил, как много лет назад пытался помочь Екатерине Ивановне, тогда еще совсем молоденькой учительнице, исполнявшей обязанности директора малокомплектной сельской школы. Ему рассказала о ней Варя.
— Можешь себе представить, до чего человека довели, — с возмущением говорила Варя. — Девчонка еще совсем, а привезли с сердечным приступом. Говорит, и губы трясутся.
Иван Спиридонович на следующий день пришел в больницу. Екатерина Ивановна рассказала, что деревню, в которой она жила, посчитали неперспективной. И первым делом решили закрыть в ней школу.
— А вы представляете, что такое закрыть в селе школу? — спрашивала Екатерина Ивановна, комкая в руках носовой платок. — Вслед за учениками тут же уедут родители. И останутся от села осиротевшие ветлы да колодезные срубы. С кем только не говорила об этом, и все бесполезно.
— Пиши письмо в обком партии, — решительно сказал Иван Спиридонович. — Я тоже его подпишу. И еще кое-кто из учителей подпишет. Не думаю, чтобы там не остановили эту глупость.
Письмо попало к первому секретарю обкома. В село прислали комиссию и школу оставили в покое. Правда, не надолго. Через два года в обкоме сменился первый секретарь и школу закрыли. Екатерина Ивановна еще долго пыталась бороться за нее, но в конце концов переехала в Рудногорск. «Тогда была смелой, а сейчас чего-то испугалась, — думал о ней Иван Спиридонович. — Видать, боится, что не дадут доработать до пенсии».
Полдневная жара струилась с неба, раскаляя камни и придорожную пыль. Дорога шла в гору, и, может, от этого Иван Спиридонович почувствовал, что начинает задыхаться. Сердце стучало с перебоями, то замирая, то ускоряя ритм. Трясущейся рукой он достал из кармана носовой платок, вытер мокрое лицо. Остановился и несколько раз вдохнул горячий воздух полной грудью. Облегчения не было. По всей видимости, болело не сердце, а душа.
— Я так и знал, что добром это не кончится, — глядя на друга, сказал Долгопятов. — Уж лучше бы не заходили в школу.
Иван Спиридонович обернулся. Его взгляд упал на нижнюю часть города. Дома словно скатывались с горы, разбегаясь в разные стороны по неширокой долине. Ее пересекала речка, окаймленная по берегам тальником и высокими тополями. Прямо за ними находился поселок геологоразведочной партии. Геологи уже лет пятнадцать бурили окрестные сопки и наткнулись на залежи хороших руд. Но сейчас поисковые работы прекратились. На них не было денег. «Акинфий Демидов во времена императрицы Екатерины не боялся вкладывать сюда свои средства, а мы словно готовимся к концу света, — подумал Иван Спиридонович. — А ведь тогда ни железных дорог, ни электричества, ни машин не было. Все руками делалось, и было выгодно. Такую державу удалось создать».
Он не заметил, как поднялся на гору, где располагалась центральная часть города. Большинство зданий сохранилось с давних времен. Они сильно обветшали, кирпич на углах, особенно внизу, у фундамента, выкрошился, но именно эти здания олицетворяли прежнюю славу Рудногорска. «А какая церковь здесь стояла», — подумал Иван Спиридонович. Мысль о том, что ее разрушили напрасно, не раз приходила ему в голову. Но только сейчас он понял, что город без храма — это не город. У каждого настоящего города должно быть свое святое место. Такое, которое не давало бы человеку забыть о совести. Выражение: «С нами Бог!»  всегда означало, что с нами и правда. А теперь вот вместо церкви строят колонию. Подумав об этом, Иван Спиридонович снова почувствовал острую боль и, остановившись, стиснул рукой левую сторону груди.
— Уж не стало ли тебе совсем худо? — с испугом спросил Долгопятов.
— А тебе хорошо? — переведя дух, спросил Иван Спиридонович. — Кругом или враги, или трусы.
— Как ни крути, а они сильнее, — пожал круглыми плечами Долгопятов.

3

В эту ночь Иван Спиридонович плохо спал. Проснулся от собачьего лая. Собака лаяла далеко, в самом конце улицы, но так громко, что ее лай доносился в комнату. Вскоре его подхватили другие, и вот уже под самым окном затявкал Шарик соседей Кузьминых. По всей видимости, по улице шли незнакомые люди, они и всполошили собак.
В последнее время в городе участились кражи. Недели три назад у Лопатиных, живших через огород от Ивана Спиридоновича, среди ночи увели полуторагодовалого быка. Утром его голову и шкуру нашли в конце улицы. Раньше такого не было. А сейчас, когда кругом одни безработные, кражи стали обычным делом. Даже белье с веревок снимают. У тех же Лопатиных кроме быка утащили две простыни, которые хозяйка повесила сушить в ограде и не убрала на ночь. Узнав об этом, Варя сначала сильно возмутилась, а потом сказала:
— Ты бы сходил за ружьем на Митину заимку. Сам же говорил, что оно там осталось. А то заберутся воры, шугануть нечем будет.
Ружья у Мити не было. Возвращаясь с фронта, он привез с собой немецкий автомат. Митя разобрал его по винтику, завернул каждую деталь в тряпочку и уложил в вещевой мешок так, что это ни у кого не вызывало подозрений. К автомату было три рожка, но патронов он захватил сотни четыре. Иван Спиридонович не мог понять, зачем брату такое оружие. А Митя, поглаживая автомат ладонью по стволу, сказал:
— Он меня всю жизнь кормить будет.
— Не пойдешь же ты с ним на большую дорогу, — заметил Иван Спиридонович. Он боялся, что милиция может узнать про автомат и тогда брату не миновать тюрьмы.
— Я что, похож на бандита? — ответил Митя и засмеялся звонким мальчишеским смехом.
Митя прожил в Рудногорске недолго. Через год после того, как сюда вернулся Иван Спиридонович, он срубил дом в тайге, километрах в двадцати от города. Дом он поставил под скалой, рядом с которой протекала речка. С Митиной стороны сопка, возвышающаяся над скалой, была покрыта обильным разнотравьем, и в пору его цветения со склонов к речке скатывался дурманящий дух разогретого меда. На другом берегу речки начиналась темноствольная пихтовая тайга. Митя завел пасеку и зажил, как единоличник, своим хозяйством.
На советскую власть он не покушался, наоборот, говорил о ней самые хорошие слова, поэтому его не трогали. Правда, время от времени к нему с проверкой приезжал кто-нибудь из милиции или райисполкома, но он всегда встречал гостей радушно, обильно угощал медовухой, а когда они уезжали, на прощание давал меду, и все оставались довольны.
Как только наступали первые морозы, Митя брал автомат и шел охотиться на лосей. Их в этих местах обитало великое множество. За один выход он обычно добывал двух нетелей, прятал мясо в схроне недалеко от дома и возвращал автомат в тайник. В конце ноября Митя появлялся в Рудногорске. Продавал мед и привозил Ивану Спиридоновичу сохатину. Медом тот запасался у него еще летом.
Шесть лет назад Митя умер, его жена уехала к сыну в Целиноград, и с тех пор дом под скалой стоял беспризорным. Автомат так и остался на заимке, об этом говорила жена Мити. Правда, Иван Спиридонович не знал, где он спрятан.
Сейчас Иван Спиридонович думал о том, что даже самому мирному человеку уже не обойтись без оружия. Государство перестало защищать своих граждан. Кругом разбои, убийства, насилие, и никому до этого нет дела. Теперь защитить себя можешь только ты сам. Он смотрел на мерцающие в окне звезды и размышлял о жизни, которая в один миг перевернулась так, что народ потерял и страну, и все, к чему стремился многие десятилетия. Варю убила не болезнь, а безысходность. Если бы не это гадкое чувство собственной ненужности, с которым приходится ложиться спать и просыпаться каждое утро, она бы еще жила. Пессимизм не прибавляет сил. Потому и растут на кладбище каждый день новые могилы.
При воспоминании о кладбище у него заныло сердце. Он еще раз пожалел о том, что понадеялся на Екатерину Ивановну и не пошел к Клюкину сам. Ему бы городской голова не отказал. Но мысль тут же перескочила на другое. «Похоронил бы ее там, — подумал Иван Спиридонович. — А меня куда положат? Опять же рядом с уголовниками? Другого места в городе теперь нет». Выходило, как ни крути, а дело не в новом кладбище. Вся проблема была в колонии. Иван Спиридонович стал думать, как остановить ее строительство, но ничего путного в голову не приходило. Тогда он перевернулся на бок и попытался уснуть, но и это не получилось.
В это утро впервые за последние дни он чувствовал себя настолько разбитым, что не хотелось вставать. Болела голова, во всем теле ощущалась вялость. Когда собрался завтракать, оказалось, что кроме хлеба и яиц в доме ничего нет. О продуктах всегда заботилась Варя. Он сварил вкрутую два яйца, заварил чай и сел к столу. В окно увидел почтальонку со стопкой газет в руке. Раньше она носила на плече большую сумку, теперь люди кроме местной газеты ничего не выписывают. Почтальонка сунула газету между штакетин в калитке и прошла мимо. Иван Спиридонович постоянно ругал ее за то, что не кладет газету в почтовый ящик. Ведь дождь может намочить. Но та делала по-своему. Позавтракав, он сходил за газетой, вернулся к столу и развернул ее.
Ничего интересного не было. Раньше публиковали хоть сводки надоев молока и заготовки кормов, отчеты с пленумов райкома, где обязательно какому-нибудь председателю колхоза попадало за плохую работу, а теперь вроде и писать не о чем. Молока нет, корма никого не интересуют, райкомов тоже не стало. Зато появилось много объявлений. Иван Спиридонович начал читать их, чтобы скоротать время.
Чего только не было в этих объявлениях, но, в основном, кто-то что-то продавал. Один предлагал нетель, другой двух овечек, третий гусей. Он пробежал объявления через строку. Но на одном задержался. «Продаю мужские валенки, дешево», — гласило объявление. С чего бы это человеку продавать валенки посреди лета, когда они ничего не стоят, подумал Иван Спиридонович. Зимой без них никуда. Значит, продает не свои. А чьи же тогда? Да, видать, у него кто-то помер, вот и продает.
Он отложил газету. На душе было скверно. Вот так живешь, живешь, думал он, а потом твои валенки станут никому не нужны. Вот и я жизнь прожил, а что сделал? Чему учил детей? Все время говорил им о светлом будущем, а привел в кромешную тьму. На работу устроиться и то не могут. Одна дорога — в тюрьму. Или охранником, или зэком.
При воспоминании о тюрьме он встал, нервно прошелся из угла в угол. Взгляд снова упал на газету. И тут пришла мысль обратиться через газету к жителям города, рассказать о стройке. Чем больше людей поднимется против нее, тем легче остановить строительство.
Он достал из тумбочки несколько чистых листов бумаги, ручку и сел за стол. «Ни один город Сибири, кроме Тобольска, не и