Поезд гремел, стонал, вздрагивал длинным телом. Тот, кто его вёл, делал редкие остановки на неизвестных полустанках и в больших городах. И всё бы ничего, но в мире шла тысячелетняя война — Добра со Злом, сильного со слабым, сытого с голодным…Головы летели — только уворачивайся! Люди делали с другими людьми всё, что им только заблагорассудится, вплоть до… Бог, закрыв глаза руками, ушёл за горизонт и не хотел больше смотреть на землю и думать о ней. Началась жизнь без Бога.
Сперва этого вроде и не заметили. Так, говорили некоторые… Мол, страшно что-то стало жить, вы не замечаете? Ну да, страшно, отвечали другие, но ведь живы пока…

УЛИЦА СЧАСТЬЯ
Я родилась, вышла замуж и жила на такой улице — не передать. Хотя, может, и похуже есть места, но у нас постоянно что-то шелестело, зрело, рвалось и дышало с безумным хрипом и бульканьем! Я не о болотных газах, а об отношениях между людьми из которых потом естественным образом вытекает либо счастье, либо…
Наша улочка славилась кошмарами.
— Раздайся грязь! Навоз идёт! — любимая поговорка моего мужа.
Я и в проводницы пошла, чтобы уехать с глаз подальше. Уедешь на десять дней и не видишь его, и не слышишь, и не нюхаешь.
— Она очень хорошая, — говорила я про свекровь чистую правду.
— Чем это? — не верили мне.
— Ей можно доверить ребёнка.
Что тоже — правда. Мама Лена, царствие ей небесное.
Как, откуда, почему и зачем у тысяч российских женщин-тружениц с золотым и терпеливым сердцем вырастают такие сыновья? На первый взгляд мой муж выглядел, как херувим с золотыми волосами, и только прожив с ним год, я поняла, что вышла замуж за монстра.
Невозмутимый голубоглазый субъект с лицом ангела начал сдувать с меня пылинки. Кулаками. На пятом месяце беременности. Потом он что-то говорил о прощении... Не хочу вспоминать!
Я попробовала прижиться в их доме, но его обитатели и, пожалуй, сам дом, обгрызли меня до косточки и выплюнули за какие-то считанные несколько зим. Я не помню, было ли лето в то время?
Нет. Не было. Шла одна сплошная зима.
Я и проводницей стала в надежде уехать в другой город по пути следования, который полюблю, но — наша улица так просто никого не отпускала. Она держала нас своей гравитацией покрепче ремня безопасности в истребителе «Стеллс».
А может, это я себя успокаиваю — что улица виновата, а не моя непрактичность по части устройства личной жизни…
И ещё — у людей друг от друга остаются ожоги.
А развод — это ампутация.
Прожив годы и расставшись, многие начинают жизнь без «рук и ног», оставленных в предыдущем браке. Даже один половой акт, порой, оставляет ожог, сравнимый с термическим, а годы половых актов — что?..
Мариинскую впадину?.. Или жерло вулкана?..
Судите сами…

ДРАКИНО
Зелёные холмы за городом шевелились, как звёзды в вечности. Казалось, ещё не было земли и людей, а холмы, под которыми тлели кости, были на том же самом месте.
Почти все дома в городе стоят на погребальных курганах. Как такое могло произойти? А в жизни вообще много необъяснимого.
Но, вроде бы, давным-давно здесь жили скифы, и мы, кто живёт в этом городе — их далёкие потомки. Хотя вы в это лучше не верьте, люди сами придумывают много сказок, а потом забывают, что придумали их.
Раньше это место называлось — Капище, а Дракиным город стал всего ничего — лет сорок назад — назвали в честь местного уроженца, который прославился на ниве дипломатической каторги.
Я после развода живу в Бочечках — микрорайоне на северо-западе, а Марина — на Святой улице почти в самом центре города.
У нас непростой городок… В придачу к погребальным курганам, он стоит на тектоническом разломе, и археологические плановые экспедиции сменяются десантами любителей биолокации, которых очень легко узнать по рамкам в руках, сверкающим глазам и худобе, как всех фанатиков…

ПРО НАС
— Хелло, Мурзюкова!
— Хелло, Чаплина!
Это — мы.
Если не вглядываться — я красивая. Особенно по вечерам. Рассказывать про себя — рвать душу. Лучше я расскажу…
У неё что-то очень отвязное в лице, подумала я, когда мы познакомились. А просто в тот день она застала мужа с соседкой по лестничной клетке…
— Банальный перепих, — кивнула я и закурила. А она — просто заходилась, рассказывая, как это было. Эмоции выражались у неё на лице буквально — багровым румянцем и вытаращенными глазами. Казалось, чуть-чуть и она лопнет.
Может, он ей никогда не изменял?
Я себя так давно не мучаю. Дочку замуж отдала и живу одна.
Редкая женщина в 33 года выглядит как девочка. Чтобы выглядеть как девочка, нужно иметь душу девочки. А это — дар небес.
Марина в хорошие дни выглядела, как девчонка. А в редкие, счастливые, напоминала Мэрилин, ту самую Монрушку, которую любил один застреленный президент… Рыжий-рыжий, конопатый…
Мы редко плакали, мы всё больше смеялись, неделями трясясь в нашем скором поезде «Адлер-Москва». Я до замужества работала лаборанткой, а Маринка — астрофизиком. И если бы не новые времена и наши разводы, я всё равно пошла бы, наверное, только в проводницы, ну надоело мне колоть мышей тоненьким шприцом в заднюю лапку, а вот Маринка… Конечно, в поезде ей не место. А кому тут место? Дракинский планетарий накрылся медным тазом ещё в 96-м году, все звездочёты остались без работы.
— Марин, расскажи, — просила я, когда, устав за день, мы закрывались на ночь в проводницкой.
Поезд летел, не касаясь рельсов, в окнах сквозь ночь мелькали столбы и полустанки, а Маринка рассказывала о косморитмологии — науке о катастрофах летательных аппаратов.
Казалось бы, зачем двум проводницам рассуждать за чаем с сушками о космических магнитных полях, которые имеют обыкновение внезапно влиять на лётчика. На какого лётчика?.. А на — любого! Да так, что он на несколько минут забывает всё, что умел и знал. И — неуправляемый самолёт падает носом или брюхом прямо на землю или в океан…
Всего за год я выучила законы косморитмологии назубок… Ритмы, циклы, влияние даты рождения человека на его программу жизни. Ещё — косморитмология прогнозирует аварии в конкретных координатах. У неё очень жёсткие законы, а меня всегда со страшной силой тянуло в оккультизм, поэтому я запоминала всё со скоростью студийного магнитофона.
Казалось бы — зачем?
На самом деле это — симптоматично.
Рассуждая о неведомом, напрочь забываешь про собственную жизнь. Очень далёкую от астрофизики.
— Марин, давай откроем салон белой магии, — в сотый раз грезила я и вздыхала: — Заработаем…
И повторяла:
— Денег… заработаем.
Марина молча трамбовала грязное бельё в мешки и никак не реагировала на мои слова. Она вообще часто молчала. Зато я разговаривала за нас двоих. Говорила-говорила-говорила… И с пассажирами, и с начальником поезда, и с бригадиром проводниц. У нас проводницами командовал совсем молоденький мальчик с трогательным именем Стасик. Племянник начальника одной из станций по пути следования.
Я живу этой работой. То, что Марина не задержится здесь, было ясно с первого дня, когда она вошла с улыбкой Мэрилин в мой прокопчённый вагон. И жизнь всё разложила по полкам с точностью ржавых весов на рынке...

В ТОТ ВЕЧЕР
Два уйгура в переходе пели заунывное… В городе, который я воспринимала как свой родной, многие лица стали мне хотя бы шапочно знакомы…Этих двоих я не знала. Я постояла, слушая скрипку, и вытащила мятую десятку, чтобы кинуть в малиновый живот футляра. Уйгур постарше приподнял шляпу и улыбнулся мне. Хотя… нет, всё было не так… Или — так… Я помню, как дождалась «7/40» и вприпрыжку двинулась по переходу к остановке. Меня обогнал толстощёкий инвалид на костылях. Я обескуражено посмотрела ему вслед и помчалась ещё быстрей. Но… так и не догнала. Автобус уже тронулся, и я едва успела втиснуться в визжащие двери. Инвалид сидел на переднем сиденье и дремал. Нет — он подглядывал за мной одним глазом.
Микрорайон Бочечки, до которого предстояло ехать минут двадцать, в эту ночь казался вымершим. Белая луна освещала несколько пятиэтажек и спуск к реке… Возле тумбы с объявлениями лежала и храпела местная достопримечательность — Галя Водопьянова. Я не стала её будить. Только прочитала афишу цирка-шапито «Акробаты братья Лошкины» и уже стала отходить, как услышала:
— Свет, привет! — это проснулась Галина.
— Гала, — наклонилась я, — вставай, придатки простудишь.
Гала прокашлялась и стала карабкаться по тумбе, чтобы встать.
— Мне врач говорит: у вашей мамы истощение, — Гала прыснула в кулак. — Ей орехи грецкие надо есть, ага! — Гала согнулась от смеха. — А она пьяная каждый день в сосиску! А я ей орехи буду покупааать?!
Я кивнула и быстро пошла к своему дому на самом краю обрыва. Сзади кто-то быстро шёл, щёлкая костяшками пальцев, но я не стала оборачиваться — мне осталось идти… всего минуту…
Уже полминуты…
И — чернота…
Я очнулась… Входная дверь малогабаритки была распахнута, и по комнате гулял ветер. Ключей нигде не было видно, утром я нашла их на полу у самых дверей. Деньги, отложенные на новый телевизор, лежали под скатертью, а кошелёк из кармана — исчез! Там была всего тысяча с мелочью.
Я подошла к зеркалу и взглянула на себя. На макушку у меня была нахлобучена какая-то страшная чёрная шапка, от которой несло чужим потом. Я с отвращением сдёрнула её и повертела в руках. Чья-то зимняя вигоневая шапка, мужская к тому же. Я кинула её под ноги и наступила на неё. Мне стало страшно.
Что-то случилось.
Пока я шла от остановки.
Но я не помнила — что?
У меня не было ран — я ощупала руками голову. На лице не было ссадин. На теле — синяков. Но я чувствовала себя избитой. Да, так и было…
Прошла неделя. Я ничего не помнила про ту ночь, но ведь что-то произошло. Я была в чьих-то руках...
Именно с этого и началось.
Всё…

ЕСЛИ ПОДУМАТЬ
Жизнь, которая шла и шла, вдруг дала необъяснимый крен. Что-то произошло — я это почувствовала кожей и болью, да — именно — появилась боль. На что раньше никакой боли не было. Например, на то, что я — одна. Уже много лет.
Только раньше я была согласна с этим.
И вдруг в одну ночь, когда я не владела собой по чьей-то злой воле, вся моя жизнь скатилась с обрыва в овраг. Я вдруг расхотела больше жить. Я почувствовала невыносимое утомление от жизни.
Через неделю я рассказала обо всём Марине. Чаплина слушала, разглядывая лак на ногтях.
— Ты уверена? — спросила она меня. — Ну, ты уверена?..
— В чём? — заторопилась я. — В чём? Я же ничего не помню… Я шла домой, было около часа ночи, а очнулась на полу у себя в пять утра…
— Значит, тебя кто-то внёс? — Марина с сомнением посмотрела на мою упитанную фигурку и стала смеяться. — На пятый этаж?
— Да, — кивнула я. — Марин, меня поднять — башенный кран нужен.
— Ну, ты хоть думаешь на кого?..
Но в вагон влезал первый пассажир с собакой в наморднике, и мы отложили разговор.
В поезде работать — нервы надо иметь железные, особенно сейчас. Люди словно с цепи сорвались. Так им живётся, что ли?
Вот — влез первый пассажир, и первое, что сказал:
— Ну, кто со мной спать будет? — пошутил и пошёл в середину занимать место.
Мы переглянулись. День только начинался.
Через полтора часа поезд, набирая обороты, застучал на юг, а мы присели на полчасика у себя в купе.
У Марины в глазах стояли слёзы. Я с утра заметила их, но меня так волновало то, что случилось со мной, я даже не поинтересовалась — что с ней?

МАРИНА ЧАПЛИНА
Густая растительность по краям дороги…
Полустанки. Домики обходчика. Чьи-то избушки и панельные муравейники для людей. Грунтовки и тропинки, по которым ходят одни и те же люди всю свою жизнь. Кирпичные и деревянные вокзалы-вокзалы-вокзалы… Зачем столько вокзалов на земле? Чтобы люди садились в поезда и уезжали в дальние дали.
Не ждали? Встречайте нас!!!
Без любви в этом мире ничего не делается или делается наперекосяк.
Когда всё получается — была любовь, а если не было любви — война кривая.
Как-то за один день Марина потеряла — работу, мужа, кошелёк, два колечка, цепочку с крестиком и клипсы за два рубля.
Был вторник, и в этом кроется, наверное, какой-то смысл, но она его не уловила.
С утра поехала за расчётом, получила свои «копейки» и по пути домой зашла в чистый платный туалет.
Вошла в кабинку. Пусто и светло. Только разоблачилась — ей сверху дали по голове! Две девы с чёрными волосами и шоколадными губками.
Кошелёк, серёжки, клипсы, обручальное колечко, часы — всё.
Ещё раз дали по голове, показали шприц со «спидозной» иглой, взяли под ручки, довели до родного Ярославского вокзала, втолкнули в электричку и — были таковы!
Электричка… В поезде нищая просила денег, Марина всхлипнула, посмотрела на неё — а та одета лучше ее!
Ей стало весело. Особенно, когда раньше времени пришла домой. Супруг Евгений увлечённо расшатывал супружескую кровать. Соседка стонала.
Был вторник. Просто день. Ничто не предвещало такого.
И вот — осталась ни с чем.

ДАВАЙ-ДАВАЙ
Эти разговоры людей, которые сойдут навсегда.
Они чем-то озабочены, эти едущие из своих шепетовок и белых церквей, похожие, как яйца, люди.
Эти голоса мелодичные и грубые, рёв детей, смех молодых мамаш, гоготанье и залпы скандалов каждый день под стук колёс по рельсам где-то там внизу…
— Курва! Стоять! Бояться! — кричал ночью пьяный пассажир с бритой головой. А утром вежливо попросил чаю. Глазами луп-луп.
— Давай за жизнь поговорим?.. — не унимался до самого Ростова. Спортивные штаны с перхотью. В очках, а за очками не видно глаз. Страшные порой люди ехали.
— Я пришелец, — доверительно шепнул мне очень похожий на еврея господин. И повторил: — Я пришелец, зовите меня Витей.
Когда выходил на своей станции, сунул визитку — Голдзицкий Виктор Ёсипович, коммерческий директор элеватора. Приятно. Вежливый человек.
А что пришелец, так с кем не бывает. Дело молодое.
— Лю-лю? — спросил меня рыжий и рассыпчатый старик ночью, когда весь вагон спал. Еле отбились с Маринкой от охочего до дармового секса дедушки.
И случайные диалоги:
— Сосед убил соседа — жена догадалась!..
— Жена убитого?
— Ну!..
— И что?
— Я скажу, это ты его заказала!.. Мне 7 лет, тебе 15!..
И ещё. Голос древней старухи:
— На меня дьявол вскочил и вцепился мне в горб! Еле прогнала-а-а…
— Где?!
— Та где-где…рази упомнишь!..
В тамбуре:
— Я трезв, — сказал он и упал. Так и ехал лёжа тушей до самого Коллонтаева. Там его ждали и выгрузили, как родного.
А вчера я услышала диалог…Ехали две женщины, два нижние места в середине вагона, я не смогла их долго рассмотреть, а так хотелось. И голоса…
Иногда человек кричит, лезет тебе на глаза, хамит и даже пытается затеять драку в вагоне…Потом выходит и пропадает с глаз и из памяти навсегда. А этот разговор… меня зацепила пара фраз, сказанных не мне. Они говорили тихо и замолчали, когда я шла мимо... Я услышала только обрывок в самом начале:
— Этот человек — колдун… Он преследовал меня...
Я прислушалась, в вагоне шумно — и они замолчали.
Одна сидела у окна, подпёршись рукой. В сумраке — маленькое лицо в отражении медных волос. Она протянула билеты, я их взяла и посмотрела в спину лежащей. Тяжёлый торс и толстые вельветовые брюки. Лица не видно, но говорила — она.
И уже ночью, когда они выходили на станции Мост, я снова услышала фразу, от которой похолодела. Ведь совсем не часто чьи-то слова задевают так, что знобит от непредназначенных для твоих ушей слов.
— Дверь под железнодорожным мостом. Люк. Проём в мосту, — тихо сказала одна.
Другая повторила:
— Люк.
И у меня сразу в глазах возник — Люк. Мысленно я представила высокого француза в кожаных джинсах на русской станции Мост. Но, едва взглянув на пыльный перрон маленькой станции и на усталых попутчиц, сошедших прямо в траву на ремонтируемой платформе, я отогнала все фантазии подальше. Мои выдумки ещё ни разу не помогли мне в жизни — больше не хочу, не хочу их, не хочу!
На обратном пути те же женщины на той же станции Мост вошли и поехали до конца… Прошли сутки. Я едва узнала их. Они были не похожи на себя вчерашних! Я бы и не узнала их!.. Но хриплый голос и медное золото волос той, маленькой…Они тоже увидели меня и кивнули так, словно знали, что ещё раз поедут со мной. Опять мои фантазии?..
Меня как магнитом тянуло снова посмотреть на старшую из женщин. Я ходила мимо, натыкаясь на пассажиров, а у меня не было причины, чтобы заговорить. Предложить чай?.. Мне это не пришло в голову.
Чаплина начала посмеиваться надо мной.
— Чаплина, — сказала я. — Они похожи на волшебниц…
— И что с того? Довезём их до Москвы и высадим, пусть идут… Не связывайся… Нельзя говорить с незнакомыми, ты пожалеешь. Потом ты пожалеешь. Вот увидишь. Думай о чём-нибудь другом, Свет. Ты ошиблась, как всегда…
Чаплина права, я ошибаюсь в людях так же часто, как происходит смена дня и ночи. Не проходит дня, чтобы я не ошиблась в ком-нибудь.
Последняя моя ошибка чуть не стоила мне жизни…
Не секрет, что проводницы зарабатывают «лишними» пассажирами и свободными местами. Искать пассажиров не надо, они сами возникают, как тати, на каждой станции.
В вагоне свободные места есть всегда. Но об этом знаем только мы и бригадир проводниц Стасик. Плюс начальник поезда. И получается интересная картина, в которой участвует множество заинтересованных в дополнительном заработке лиц. Все лица друг друга знают и понимают без лишних слов. Но отдуваемся мы… Не сажать «лишних» не получается. Людям надо ехать, а билетов в кассах нет. Или есть, но не для всех.
Безбилетный пассажир — всегда бомба. Не знаешь, когда она рванёт. Я не говорю про наркотики и оружие, это явное преступление. Я — о другом.
К тебе подходит незнакомый человек и просится доехать. Обычно так и бывает:
— Доехать бы?.. – и смотрит выжидающе. И я смотрю на человека — можно ли его пустить в поезд, не страшно ли будет ехать с ним, что от него ждать и какая у него поклажа…Каждая проводница даст фору любому начинающему психологу, но проколы тоже случаются.
Как ни странно, буянят и устраивают сюрпризы в пути не только бритые амбалы, тихие и изнурённые — тоже не отстают, скорей дадут фору всем! Такого сажаешь и думаешь: ну, этот задохлик доедет до своей Красной Балки, всего-то пять часов ехать, почему бы и нет?
Но, с периодичностью до смешного, вдруг не доезжая до этой разнесчастной «балки» километров сто, в вагоне раздаётся душераздирающий крик. И кричит, как вы догадались — тот самый, без билета, упросивший взять его «почти за так» болезненный пассажир.
И что вы думаете?
Обычная пьяная драка в 99 случаях из 100.
Но было и необъяснимое…
Последний раз я посадила двоих. Мужчину и женщину, а если точней — старика и старуху. Что они лопотали там? Беженцы… погорельцы... Ехали в Сутеево. Через станцию Мост. Договаривался старик, его половина стояла на самом краю платформы и выглядела жалко.
Мне жаль стариков. Он про деньги не заикался даже, а я, хоть и учёная горьким опытом, на этот раз словно всё забыла, решила помочь — посадила. Они вошли. Два боковых места в середине. С час освободились. А им ехать всего шесть часов, в Борисове только пассажиры с билетами войдут. Успеют освободить. Станция Мост — перед Борисовым.
Едем. Я про них забыла. Остановка — три минуты. Подошла, взглянула, на местах — никого. Наверное, вышли…Но я не отпирала дверь тамбура — как они проскользнули мимо? Ещё раз проверила — туалет без людей — значит, всё-таки вышли.
Пропали люди.
Нет, они, конечно, сошли на своей станции, но вот когда и как?
Я открыла ровно на три минуты тамбур, стояла и ждала, пока состав не тронется… Никого. Никаких спрыгивающих на ходу стариков…

СКАЖИ, ПОЧЕМУ?..
Мы многое не замечаем.
Глядим и не видим.
Можно я умру?
Спасибо, что разрешили.
Та ночь, в которую я отключилась, и меня внесли на пятый этаж без лифта.
Те пассажирки — медногривая и вторая, очень грузная баба, их приглушённые слова о «колдуне, который преследовал» …
Те старик и старуха, пропавшие из закрытого на ключ тамбура вагона…
Вдруг в мою жизнь вмешался случай. Я оказалась в ситуации, которая перевернула всю мою жизнь.
Реальность, в которой мы живём, — перед глазами. Но и чего мы боимся, не знаем или думаем — этого не может быть, это лишь плод нашего воображения — тоже есть.
Значит так, всё пошло прахом в тот день, когда я встретила мёртвого Колю.
Прахом пошло время. Привычки. Моя тишина. Я словно заболела и выздоравливала с таким трудом, что даже не заметила крыльев, выросших за спиной. Я думала — у меня там горб, а это оказались — крылья. Маленькие, как у воробья, но на них можно было улетать от опасности. Фигурально. Конечно, мои крылья — это скорее мои силы, о которых я и не подозревала. Силы, которые есть в душе каждого человека, а ему и невдомёк. Да-да. Мы, люди — очень сильны. Запомните. Мы — можем абсолютно всё. Нам просто это не приходит в голову. Много всяких мыслей приходят и уходят, а вот то, что в каждом человеке есть огромная сила и он волен распоряжаться ею…
Итак…
Я снова шла домой. Ночью. Было темно. Миллионы женщин возвращаются домой, где их никто не ждёт.
За мной никто не шёл, что само по себе прекрасная вещь! Поворот от остановки, два частных ветхих домика, хруст дорожных камней под ногами…
Пахло рекой. Я взглянула на свои окна — в них чернела чёрная чернота. Я даже перестала дышать. И хотя была полночь, и блуждание по улицам не сулило ничего хорошего — я решила поблуждать, сжимая в кармане стреляющий нож разведчика. Подарил один пассажир и вышел в Новопесчанске. Так, городок тысячи на три, а вот и там разведка присутствует.
Я взглянула на звёзды и стала спускаться к реке, в которой отражался мой блочно-картонный дом.
Я поселилась в нём сразу после развода, сбегая по травянистой болотине, вдруг вспомнила я. Понесло же меня!.. Обычно я дома сижу годами! Как с работы приду — так всю неделю дома и обитаю. Убираю пыль. Туфли чищу, ещё носки вяжу.
Какие уж там прогулки по ночам?.. Ну, если только со стреляющим ножом!.. Без ножа я после той ночи не выхожу… Надеюсь встретить хозяина чёрной вигоневой шапки и спросить, что он сделал с моей проводницкой формой… батон-то наверное съел…Я насилие над собой не терплю, некоторые женщины живут с драчунами всю жизнь, а я подала на развод.
На небе висела луна. Река отсвечивала, как грязная бутылка. И пахло забродившей у берега тиной…Стояла тишина окраины маленького города. Людей не видать, зато громко стучали каблуки из раскрытого окна загулявшей квартиры на первом этаже. Кто-то старательно пел и отплясывал!..
Я едва не соскочила с обрыва прямо в реку, но зажмурилась и устояла в травке…
Мне и в голову не пришло — что я тут делаю?.. Я заворожено не сводила глаз с воды — в метре от берега торчала рука с обгрызенными ногтями!.. Я поморгала и не согласилась.
— Нет! — крикнула я, и рука оказалась веткой, с накрученным на неё бинтом… Я не могла туда больше смотреть и поискала глазами что-нибудь ещё. И нашла!.. Около меня стоял человек и вглядывался в реку выпученными глазами. Я от ужаса села и… нож разведчика стрельнул у меня из кармана вверх, проделав дырку в пиджаке. Я подумала и хрипло сказала:
— А-а-а-а!..
Человек облизал губы и с интересом взглянул на лезвие, торчащее у меня из бока.
— Ты — робот, чо ль? — пьяно засмеялся он. А я, вжавшись в землю, вдруг узнала его! Это был Коля… Именно — был. Потому что он умер прошлым летом пьяный где-то здесь у реки. Его жена выгнала из дома в ту ночь. В очередной раз, устав слушать пьяный бред. Он нигде не работал уже много, очень много лет…Длинный Коля.
— Здравствуй, Свет, — вежливо сказал Длинный Коля. — Ножик вынь…Дай-ка, я посмотрю?
Я вытащила из дыры в пиджаке нож, Коля взял его у меня и, пощёлкав лезвием, положил себе в карман.
Мы взглянули друг на друга, и я закашлялась... Не пойму — чего я вдруг раскрыла рот и стала кричать?.. Выглядел Николай совершенно живым — на мёртвого похож не был, и если бы я лично не раскладывала кутью в миски на Колиных поминках… И я, закрыв глаза, завопила!.. А у реки, если кричать — слышно, как в зале ДК химзавода... Никто, правда, на мой крик не вышел, но когда я открыла один глаз — Николая рядом не стояло.
Я открыла второй — Длинный Коля стоял рядом и с интересом глядел на мои оголённые ноги, я, когда падала, юбку обратно не поправила, и она у меня вся сконцентрировалась на том, что обычно деликатно называют тазом.
— Отвернись, дурак, — сказала я и успокоилась. Длинный Коля непонятно как, но уже лежал рядом и косил на меня правым глазом.
— Свет, — сказал он не своим голосом. — Ну, Свет… Ты чего?..
— Чего-чего?..— передразнила я и встала, цепляясь за траву. — Ты ж помер, Коль! Забыл, что ли?.. Пьяница! Мало с тобой Женька мучилась?.. Откуда тебя черти принесли? Лежал бы в могиле и лежал…
— А чего я там забыл? — резонно спросил Николай и подмигнул.
Я задохнулась от возмущения…А с другой стороны, вдруг подумала я, мне до Длинного Коли дела нет, пусть с ним Женька разбирается! Это же её покойник… И тут я снова чуть не крикнула от подступившего ужаса…Хотя к страху я привыкла, как некоторые к счастью — поездишь двадцать лет в поезде — такого насмотришься, что на покойника даже и внимания не обратишь…Неприятно, конечно…
И не глядя, а то потом не засну — я полезла по болотине наверх к дороге, намереваясь идти домой. Погуляла и хватит, а то глядишь ещё покойники набегут… И если бы Длинный Коля не схватил меня сзади за ногу, глядишь спала бы себе…до самого утра, а вот пришлось с ним ещё целый час разговаривать. Эти сорокалетние пьяницы — такие…Про них с Женькой все говорили — она его любит, как кошка! И точно — любила его Женька, как натуральная рыжая кошка… И чего он от такой её любви спился?.. Непонятно.
Женя…Женщина с наивными глазами. Только сейчас её глаза уже не такие наивные. На Женьку без слёз не взглянешь. Намучилась она со своим Длинным за двадцать лет. Длинный — то пил взахлёб и твердил — а я не пью, я бросил, чес-слово, чес-слово!.. То в колонии сидел, за то, что забрался в винный отдел гастронома. И переломанный был — его постоянно били и всё по голове, и сына споил с четырнадцати лет… Если перечислить все его художества, хватит как раз до утра, и спать ложиться не надо — сразу на работу можно идти, вот только — выходные у меня, три дня после рейса.
— Ты домой-то заходил? — устав слушать про все его мытарства, мучительно зевнула я.
— Ты что?! — поперхнулся Коля. — Шуточки у тебя…
— А, ну да, прости, Коль, — я вспомнила всю его историю жизни-смерти и потупилась. — Пойду я, Коль…Спать хочу…Ты меня больше за ногу не хватай, не надо.
— А как же я? — жалобно спросил меня снизу Длинный Коля. Я уже забралась по болотине наверх и отряхивалась, как мельница. Меня даже занесло в сторону от его слов — «как же я?». Я посмотрела в темноту — у самой воды сидел мой давно знакомый Пылинкин Коля, всё такой же, каким был в жизни — грязный, протухший, со свалявшимися волосами и такими же, как в жизни голубыми выпуклыми глазами. Колька — никогда не был злым… Он был — созерцатель. Да-да, именно. Он и работать не мог потому — что любил созерцать. И пил — чтобы созерцалось лучше. Выпьет, пойдёт в луга и смотрит на деревья или в небо на пролетающих птиц. Не мог он наглядеться на земную жизнь, как будто предчувствовал, что жить-то осталось… Я заплакала.
— Спасибо, Свет, — Коля стоял рядом и нагибался надо мной, как дерево над кустом. — Ты по мне второй раз плачешь…А некоторые — ни разу…
— Откуда ты знаешь? — сквозь взрыд спросила я.
— Так я ж был на тех похоронах…— развёл руками Коля.
— На чьих, Коль? — с сочувствием спросила я.
— А на своих …Мы на чужие не ходим, — с достоинством ответил Николай. — Ты Свет, того, не думай…Я тебя не пугать, а попросить хотел…
И замолчал, странно глядя мне в глаза, как будто решал — говорить или не говорить?
У меня мгновенно высохли слёзы, только кожа саднила, и тянуло её на месте высохших ручейков…
— Ты про что, Коль? — невнятно спросила я.
— Ну-у-у… — протянул он и замолчал, пристально заглядывая мне в зрачки. И вдруг скороговоркой сказал: — Ты спроси у них — почему я умер как собака?
И заглянул в мой открывшийся рот. Я вздохнула и поглядела ему за спину, потом на его брюки, в которых он проходил последний десяток лет — разношенные на три размера и грязные-прегрязные, правда сухие, но с запахом высохшей прямо на теле мочи. Амбре пьющих людей.
— Коль, у кого? — тихо спросила я. — У Женьки, что ли? Так я не буду у неё спрашивать, прости…Ей ещё жить надо как-то. А если я про это спрошу…Не буду!
— Да нет! — воздел руками к небу Длинный. — У Женьки ещё!... Не у Женьки, спроси у топотушек — ты же их возишь!.. К станции Мост!!!
И снова поглядел на меня.
А я на него.
— Ты про что? — подумав, спросила я.
— Спроси у них — спроси!.. Почему я умер — как собака-ааа!!! — закричал Длинный Коля. Я этого не могла выдержать и, заткнув уши, бросилась к дому.
Вбежав в подъезд, я налетела на какую-то фигуру в темноте и ушибла лицо — я попала носом в чей-то локоть!
— Мурзюкова, не толкайся, — сказала мне в доску пьяная Галя Водопьянова, которая укладывалась спать на нашей лестнице и неприязненно зашипела. Это было последней каплей, и я с криком ринулась на свой пятый этаж.
Больше бродить я не собиралась до конца жизни, но то, что случилось дальше — поломало мои благие намерения раз и навсегда.
Я легла спать не раздевшись. У меня отнялись ноги, едва я захлопнула дверь. В прихожей на выбитом ковре я села и уснула, прислонившись лицом к холодной стене…Во сколько я вернулась?.. Но проснулась я примерно около трёх ночи.
В кухне горел свет, и лилась из крана вода…
За столом сидел мёртвый Коля и пил водку из гранёного стакана. У меня дома нет ни водки, ни гранёных стаканов… Значит, Пылинкин горючее и тару принёс с собой. Я села рядом, и мы проговорили до самого утра.

ТОПОТУШКИ
Изрезанный бритвой подбородок Коли…
Он говорил, а я слушала, прикрыв рукой глаза. Он не сказал мне ничего особенного, но всё же…Я вдруг начала вспоминать... Среди моих воспоминаний есть парочка таких… о них можно говорить только с человеком, который относится к тебе на самом деле хорошо и ему — этому ангелу — можно доверить всё.
Когда Коля растворился в туманном свете утренних лучей, я заснула и спала целый день. А в шесть вечера мне в дверь позвонила соседка и заорала:
— Постель брать будете?!
Это она так шутит…Ещё она обычно кричит:
— Москва-товарная на выход!
Зашла и ушла со ста занятыми рублями…Я поела и села на разобранной кровати. У меня длинная комната с двумя окнами.
Быстро стемнело, я включила свет и села, закутавшись в одеяло. Читать не хотелось, я сидела и думала ни о чём. Когда я думаю ни о чём — значит, я думаю о нём, о том, которого люблю на сегодняшний день. Думалось неважно. Я любила абстрактного человека. Нет, он существовал и даже здоровался со мной, изредка бросая комплименты, но — я ему была нужна, как, к примеру — ящур. Или — лихорадка западного Нила.
Он, наверное, воспроизвёл бы характерный стук по деревяшке и голове, узнай о моей любви. Я подумала о нём ещё минуты четыре и перестала. Больно надо!
Коля вчера сказал: «Прости, в ту ночь — это я тебя стукнул…Хотел поговорить… не рассчитал», — отвёл глаза Пылинкин. Я на такое признание машинально кинула в него сковородой, она пролетела сквозь Пылинкина и упала. Пылинкин даже не поморщился. Клялся, что не воспользовался моей беспомощностью, дотащил до дверей, а сумку с формой и батоном выронил где-то около дома и куда они делись — сам не поймёт… Ах, чёрт! Поговорить ему захотелось! Поговорил!..
Топотушки…
По Колиным словам — в мире существуют ТОПОТУШКИ!
Про гипотезу Длинного я могла рассказать только Марине Чаплиной. Ей можно сказать про Пылинкина, который пришёл ко мне за помощью. Он всего лишь хотел, чтобы я спросила — почему он умер, как собака — у топотушек. Осталось только их встретить или найти.
На работу мне идти послезавтра, телефона у меня нет пока, и я со своими раздумьями заснула…

ЕЩЕ ТРИ КОЛИ
Еще три Коли умерли в прошлый год один за другим… Хотя всем им не было даже сорока.
Коля-брюнет, умер во сне, когда хрипел у своего подъезда, до которого плутал от старых гаражей целых полдня…Соседи, походя, думали — Коля спит, а он хрипел, умирая. Пил. Вот и всё, что можно сказать про Колю-брюнета. Он тоже не был злым.
И другой тоже не был злым!
Другой Коля — блондин…
Его сбила машина, в меру пьяного и шебутного после работы. Он шёл, пел и выделывался на пустой дороге, которая оказалась проспектом на тот свет.
А третий Коля — Коля Шабров, брюнет, красивый мальчик. Хотя какой там мальчик — 35 лет… Многие мужчины выглядят мальчиками очень долго. Странно. У нас в России мальчиков больше, чем мужчин. Старух больше, чем стариков, а женщины… наши женщины покрыты синими жилами от хорошей жизни…
Когда Наташка родила Шаброву Ваську и Валета — у него от счастья глаза смотрели в разные стороны!
Я знала Кольку с детства — он был не совсем-то умный по причине очень грустной. У него разводились родители, и он, десятилетний, никому не нужный в те дни ребёнок, попал под грузовик. Говорят, мозг у него обнажился после удара о борт; и как его тогда зашили, как он выжил? Жить ему было суждено до тридцати пяти, и он прожил эти годы.
И вот — Кольки не стало прошлым летом. А с год назад он играл с мальчишками в футбол и кричал из окна, как индеец. Ещё пять лет назад — смотрел на своих подросших Ваську и Валета и сердился — растут, как грибы, не напасёшься на них никакой жратвы!..
В 35 умирать для русского мужчины — не чудо. Чудо в том, чтобы пережить этот стонущий, как тормоз, год, когда из мальчика превращаешься в унылого и нервного доходягу. Полоса жизни — пересекающая молодость и старость — проведена мелом где-то на этом рубеже. Не у женщин, с их карандашами для губ и глаз, а у мужчин, которые в большинстве своём пренебрегают мейк-апом.
Коля умер неестественной для него смертью — он не был пьян в тот день. Он дополз до своей квартиры, в которой жил с Наташкой и умирал, глядя сыновьям в глаза. На нём не было живого места, и весь пол первого этажа подъезда был залит его кровью. Но никто не видел, как его убивали, при том, что был ранний вечер, сумрак голубой… На улице был народ, и у подъезда сидели бабки из числа особенно нахрапистых — такие видят всё.
— Здравствуй, Светка! Всё хорошеешь?
Не верится?
Зря!
С каждой минутой я вдруг стала расставаться, как скряга с копейкой.
В двадцать — не понять о чём я говорю... В тридцать — об этом не думаешь, ведь почти все знакомые ещё окружают тебя... Я так скучаю по исчезнувшим людям всего лишь год… два!..
Я разговаривала с Маринкой, но разговора не получилось. Тридцать и сорок — всё-таки большая разница. Она всё о любви думала, а я… Да я рада бы о любви думать, но воспоминания возникали в голове, и я думала о них. О каждом Коле. Всё их бытие, которое язык не поворачивается назвать жизнью, отпечаталось у меня в глазах. Я знала, как их била жизнь, люди и обстоятельства.
Человек родится и начинает ждать любви. Любовь с лаской — не стоят ничего. Конечно, хотят и денег, и власти, и удовольствий, и поесть, как следует, но каждый при этом трепетно ждёт любви. И ласки! И — побольше!!!
Нет.
Ласки и любви в жизни почти что и нет. Особенно в мужских жизнях. Такой вот неутешительный вывод.
Они не должны были так рано умереть…

ПРОШЛО ДВА ДНЯ
Длинного Колю я больше не видела и другие почившие меня не беспокоили. И в среду, когда приехала на работу, и мы на пару стали готовиться к рейсу, я между делом выложила Маринке всё, что стряслось и вдобавок все свои мысли и, сдерживая дыхание, стала ждать ответной реакции. Чаплина сделала большие глаза и недоверчиво стала за мной наблюдать.
— Свет, тебе мужика надо, — сочувственно, через час сказала она. — Это — диагноз.
— Да? — возмутилась я.
— Да, — тихо сказала Марина. — Поверь. Я тебе добра желаю.
— Верю, — у меня сразу испортилось настроение. И в глазах поплыли разноцветные круги вперемежку с мужиками…
Маринка всегда попадает в глаз, даже не целясь. Она умная. Ей бы страной руководить, только там иные гении своими задницами все места захватили. Маринка сразу видит суть, и как её исправить — чувствует подсознательно. Конечно, приснится же такое! А мужика…
Даже не знаю.
Уже и не хочется что-то...
Расстройство одно с мужиками этими…
Когда их любишь.
А без любви — неинтересно.
Неприятная история.
Хорошо хоть Маринка не скажет никому… А то стыда не оберёшься с таким диагнозом.
Из отстойника, где находился на запасном пути наш состав, мы должны были отправиться в 14.40, чтобы через час — в 15.51 — наше обычное время, скорый из десяти вагонов тронулся бы, как всегда, и застучал, набирая километры в сторону прекрасного города Адлера, в котором не отдыхал разве только ленивый.
Так бы всё и случилось, если бы я не выглянула в окошко… Итак, я посмотрела в чистое протёртое только что окно и крикнула, чтобы Маринка услышала:
— Там твой Евгений по путям рыскает! Слышишь, Маринка?..
Между нашим и кисловодским составами, по путям бегал тощий и бледный, как будто недавно из Освенцима, бывший Маринкин супруг. Я всегда поражалась, как писаная красавица Чаплина вышла замуж за такого, с позволения сказать, некрасивого мужчину? К тому же он при своей страхолюдной внешности умудрялся изменять ей со всеми несерьёзными женщинами нашего Дракина. Я иной раз полночи не могла заснуть, решая этот их семейный ребус.
— Как волк!.. Слышишь, Маринка?..
Чаплина с красным лицом и веником в руках высунулась из туалета и в глазах её была такая тоска, у меня даже руки опустились!
— Твой гад, Марин, там…— тихо произнесла я и, махнув рукой, больше не сказала ничего. То, что Чаплин пришёл скандалить и возвращать жену в семейные кущи, я знала наперёд, устав наблюдать его набеги на наш состав минимум раз в месяц. Я бы с его физиономией из дома выходила только за продуктами в ночной магазин, а он, вроде, и не комплексовал.
Вообще-то я люблю людей естественных, как природа, но Чаплин был из породы вкрадчивых садистов, и его безграничная свобода в поведении приводила меня в неописуемый ужас. Как Мэрилин, то есть Маринка прожила с ним восемь лет — было для меня так же непонятно, как формула пергидроли.
А в окне уже торчала чаплинская, с характерными лошадиными зубами, физиономия, пристально разглядывая сквозь стекло — есть ли кто в вагоне…и где мы?..
— Прячься! — прошипела я, втянув голову в плечи. Маринка сделала шаг назад в туалет, а из двери, как хвост торчал…— Веник!!! — зашипела я. И веник мгновенно исчез!
Состав уже должен был тронуться, а Чаплин всё висел на втором от тамбура окне и колотил в него кулаком, показывая зубы и ругаясь. До меня долетали только визгливые междометия!
— Эй!.. А я-а!
Состав задрожал, и я, набрав воздуха в лёгкие, вышла в проход. Чаплин увидел меня и боднул стекло.
— Марину позови! — заорал он.
Я подошла поближе и, похлопав ресницами, спросила в форточку:
— Тебе кого, Жень?
— Ду-ра-а-а! Марину позови-и-и!..
Длинный гудок... Вагон задрожал... И наш «адлерский» рванул из отстойника на второй путь. Я едва удержалась на ногах и краем глаза успела увидеть панику в глазах чаплинского мужа, который ещё висел снаружи на втором от тамбура окне... А потом — с криком, рухнул вниз, и исчез. Глаза у меня непроизвольно вылезли из орбит.
Скользя на каблуках, я быстро подошла к туалету и постучала. Задвижка щёлкнула — на меня с унитаза взглянула Чаплина.
— Ну? — спросила она. В глазах её стояли слёзы.
— Я не успела открыть, — на ходу выпалила я и побежала раскладывать бумажные полотенца.
Настроение у меня улучшилось, а расстраивать Чаплину перед рейсом я не сочла нужным. Восемь лет разочарований — и слёзы до сих пор?
Эта супружеская жизнь…В ней не разберётся даже старикашка Фрейд!

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЕ ПОМЕХИ
В вагон вошли две дамы — пышнотелая и медногривая, и мы поехали ровно в 15.51 по московскому времени. А у меня в глазах, как на фотоплёнке отпечаталось падение Маринкиного мужа на 21-й запасной путь!.. И взмах его тощей руки…Мужа Чаплиной мне жалко не было…Может месяц теперь не увидим, если костыли раньше не освоит…
Ночь…
Я проснулась…кто-то выдирал дверь!.. Марина спала, на подушке разметались её кудряшки. Тихо. Может, показалось?.. Я вгляделась и не поверила глазам — дверь была приоткрыта, а в середине зияла огромная дыра — хоть голову просовывай! И — такая тишина… Я быстро, стараясь не дышать, встала и выглянула — никого. Я спрятала голову, а потом снова выглянула…
В вагоне отчего-то не горел верхний свет. Обязательный свет, который мы оставляем ночью по инструкции. Только несколько красных аварийных ламп по бокам вагона высвечивали проход. До ближайшей, большой станции ехать было примерно два с половиной часа — да как теперь уснёшь?
Я безумно боюсь темноты.
И постоянно хожу по ней.
За окнами чернела ночь, и жидкие огоньки станций почти не разбавляли её. Я вдруг волосами почувствовала — сзади меня кто-то дышит! Я тихо обернулась — высокий человек стоял надо мной в проходе! Я совсем не ожидала, что он меня схватит, я дёрнулась, изо всех сил забрыкалась, но держали меня очень крепко, ухватив руками за грудь! Я закричала, я так страшно закричала!
— Заткнись! — сказал мне в ухо и тряхнул меня так, будто выбивал пыль из половика. Мне показалось я схожу с ума — я узнала голос Чаплина!.. Я от страха взвыла и куснула, что есть силы ладонь, сжимающую мне рот! Меня отпустили на какую-то секунду, я обернулась —Чаплин потусторонним взглядом смотрел на свою прокусанную ладонь, и тут я с криком:
— Чаплин мёртвый!.. В вагоне!.. — упала и, головой толкнув дверь проводницкого купе, быстро заползла внутрь.
На меня из темноты смотрела Маринка и, глазами показывая на дверь, спросила:
— Свет… Свет… Что там?
Через дыру в двери мигнул жёлтый свет и быстро погас — только красные лампочки аварийного освещения немного раздвигали темноту…
— Электрические помехи, — хрипло, пытаясь отдышаться, выпалила я.
— Да-а? — Зевнула Маринка. — А где мы?
— Станцию Мост проехали…Приснится же такое…Мне твой Чаплин… мёртвый, приснился, Марин! — на одном дыхании прокашлялась я.
— А кто дверь сломал? — снова зевнула Чаплина.
— Чаплин и сломал, — тут я проснулась окончательно. — Привидение его... В вагоне!
И тут сзади меня зажёгся свет. Обычный верхний свет, который мы по инструкции оставляем на ночь в вагоне. Я выглянула из купе — вагон просматривался насквозь, в проходе не было ни души…
Дыра в картонной двери зияла.
— Мой Чаплин? — понимающе спросила Чаплина.
Обычно, когда я говорю правду, мне не верят.

УТРО
Когда работаешь — время улетает.
Вместе с жизнью.
Поэтому я люблю работать.
Начальник нашего поезда Вепринцев был стар и испытывал нежность к вальсам атомного века. Поэтому каждое утро радио оглушительно разражалось «Рио-Ритой» и «На позицию девушка провожала бойца-а-а-а-а!..»
Если бы я работала в другом поезде… …если бы…
— Что мы знаем о привидениях? — посмотрела на меня Чаплина сразу после станции Дудка.
Я, молча, поводила глазами. Схватка ночью с призраком Чаплина не пошла мне на пользу.
— Ты меня пугаешь, Светка, — Марина красными от бессонницы глазами пыталась разглядеть в моём лице признаки рассудка. Наконец, она улыбнулась — и я поняла, что дела мои не так уж плохи.
— Так ты говоришь…Чаплин вчера под поезд … упал? — быстро спросила Чаплина.
— Как мешок с ... мом! — быстро сказала я.
— С чем-чем? — засмеялась Чаплина.
— С дерьмом, Марин, — не стала отпираться я. — Может, ему голову колесом отрезало?
— Нет, — твёрдо сказала Марина. — Машинист остановился бы.
— А привидение?..
— Чьё? — Марина зевнула.
— Чаплина! Мужа твоего!
— Я с ним развелась, — пожала плечами Марина.
— А мне не сказал, — возмутилась я. — Я, как дура, думала: ты его жалеть будешь!
— Не буду…
— Чего это?
— Я замуж выхожу, — сказала Чаплина. — И ничего с этим не поделаешь.
— А Чаплин знает, что ты с ним развелась?
— Узнал, наверное, — пожала плечами Мэрилин и больше ничего не сказала.
За кого выходит? Когда? Зачем?.. И кто он, этот счастливчик…

СВЯЗЬ СОБЫТИЙ
Тот рейс я помню очень хорошо — так ждала возвращения. Как назло наш состав чуть не потерпел крушение на горе у города Николаев. Рельсы были блокированы грунтовым оползнем. Вдобавок, кто-то из местных, бросил на рельсы — сеть. Обычную гнилую сеть…И всё бы ничего, но сети было много и первый вагон запутался в ней колёсами…Бригада по расчистке путей работала быстро и скоро мы поехали дальше.
А на станции Мост снова вышли две пассажирки — одна уже знакомая — хрупкая с медными волосами особа моих лет и толстая незнакомка с глазами на мокром месте — она проплакала весь путь, вытирая, красные на распаренном лице глаза. Я сама плачу очень редко. Раз в месяц — больше не могу, а молодая-то — ревела каждый день!..
И откуда только сил хватало?
Наши мамы вряд ли задумывались — сколько нам придётся плакать в этой жизни?..
И мальчикам и девочкам.
Обычно, как она — плачут по покойнику…
Примечательно — на обратном пути — обе сели в вагон умиротворённые, как после причастия и с ними вошла девушка…Очень бледная и худенькая с розовыми пластмассовыми часиками на правой руке…
Толстая не отходила от неё всю обратную дорогу и не спускала счастливых глаз, словно плакала по ней? А плакала-то, выходит, зря — девушка лежала на верхней полке и проспала почти всю дорогу…
Что-то там творится, подумала я.
А в Москве ждала новость: Чаплин таки попал под колёса. Но когда мы с Маринкой пришли в больницу, выяснилось, — это другой Чаплин, Михаил. И он уже сбежал из приёмного покоя, сразу после перевязки… Мы с Чаплиной переглянулись и осторожно обошли брезентовые носилки. На них обычно собирают то, что остаётся от перееханных электричкой. Красное «М» полыхало вдали, но мы свернули и прошли мимо метро.
Золотая лиственная стружка шуршала под ногами.
Была ночь.
— Ты хоть расскажи — какой он?.. — Всю дорогу от метро до электрички я упрямо выясняла личность и прочие таланты претендента на сердце Мэрилин. Чаплина же проспала у меня на плече до самого Дракина и, предварительно расцеловав меня в обе щёки, побежала к ночному продуктовому магазину. Мы расстались в начале Святой улицы примерно четверть двенадцатого, а назавтра я узнала —
Марину нашли …
…на земле утром…
…в подмороженной сентябрьской луже.

НЕ БУДИ МЕНЯ
Я спала, как убитая, мне снились воздушные замки, вестерн и любовь. Я проснулась на лязг дверного звонка и даже не подумала вставать — у дочки свой ключ, а видеть никого кроме Маринки и Даши с внучкой — увольте…После рейса у меня возникает стойкая идиосинкразия на людей. В то утро все её признаки были на моём лице — я с перекошенными глазами кое-как доковыляла до прихожей и остановилась — зуммер издавал предсмертные хрипы уже четверть часа…Этот звонок мне достался от бывших жильцов — страшные, судя по звонку, были люди…
На пороге стоял мужчина.
Просто скандинав машинально подумала я и раскрыла глаза шире. Стоит ли говорить — в тот день и ночь я их больше не закрывала? Правда, «скандинав» тут не при чём…
— А Марина у вас? Марин, это я!.. — позвал он.
— А собственно… — заворчала я.
— Я — Макс, — сказал он и вошёл в мою дверь.
Хорошо, хоть не Влад или Кирилл с Денисом…Хотя Макс тоже звучало — выстрелом из бутылки. Я привыкла к простым именам — Саша, Серёжа, Лёша…
У меня вкус столетней бабушки.
Небо сияло яркими стразами, когда я спустилась по неосвещённой лестнице на улицу.
Максим остался на стуле у дверей реанимационного отделения, а мне завтра в шесть надо на работу…
Марина за истекших четыре дня так и не вернулась из «без сознания»... Что случилось той ночью, когда мы попрощались в начале Святой улицы?..
Чаплину нашли в сторонке, в заброшенном туалете позади стихийного рынка. Марине до дома было идти ближе, чем до этого туалета. Как она очутилась на тех задворках?
Ночная продавщица из палатки перечислила продукты, которые Чаплина купила — сыр, банку ананасов и бутылку дешёвого сухого…Она хорошо запомнила Марину — постоянную ночную покупательницу! Утром после смены, примерно в восемь, она и обнаружила Марину в кустах позади грязного туалета, прибежища всех, кого нужда застигает так же внезапно, как некоторых любовь...
По милицейской сводке Марина проходила как жертва ограбления.
— Не жилица, — сказал приятный врач, блеснув глазами на часы. Старый голубой циферблат на стене таращился цифрами. — Асфиксия, осложнённая переохлаждением, и самое поганое — задета височная кость…
Я заткнула уши и вышла…Четыре дня не выправили ситуацию, но — Марина ещё дышала!..
Кто-то прошёл мимо…Шаги, чавканье ног, меня задели!.. Я вытерла глаза и огляделась.
Неподалёку материализовалась Галя Водопьянова и сказала:
— Мои беды с замужества...
И добавила после долгого молчания:
— Недержание мочи после родов…Ребёночек с припадками, а ведь когда-то, — туманно намекнула Галя, — я школу с одной тройкой закончила!..
Глядя на Галю, в это верилось с трудом. Мятые мужские брюки и две юбки делали Галю похожей на шотландца, а разбитые ботинки и шляпа с обвисшими полями навевали мысли о нелёгкой женской доле.
Я думала — она попросит денег, но Галя многозначительно посмотрела на цементный кубик, в котором располагалась больница, и спросила:
— Жива подруга твоя?..
Я взглянула на два окна реанимации и кивнула. У меня в сумке сидела Маринкина кошка Ночка и царапала воздух высунутой лапой. Брать её с собой в рейс я не думала, но и оставить было не с кем — кошку кое с кем не оставишь.

СТАРОЕ ДОБРОЕ КОЛДОВСТВО
Каждый найдёт то, что ищет.
Как мы провели с кошкой ту ночь? Мы игрушки у Бога?..
Что для вас самое приятное в дожде?.. Сидеть под крышей и пить чай с ореховым вареньем.
Тётя Клава Пушистая подменила Марину и работала, как часы, кошку сразу выпустила из сумки, та обнюхала вагон и стала ходить за тётей Клавой, снизу заглядывая ей в глаза.
15.51 — Время отправления.
15.52 — Возгласы из окна – они поцеловались!..
15.53 — И мимо вокзала, Москвы и дальше на юг, поехал набитый людьми состав.
Я ходила по вагону, не замечая, что рассуждаю вслух:
— Я даже не видела её!.. К ней никого не пускали!.. И Чаплин с его наглостью — не прошёл!.. Он всё-таки сломал ногу… об семафор, и явился в больницу на костылях…
Меня поразило — Чаплин даже не затеял драку. Выходит — он не знал про Максима?.. На Чаплина это было не похоже… Или, быть может, он подумал, что Максим со мной?.. Максим сидел на ступеньках на этаже реанимационного отделения и не уходил…Какой же хороший, подумала я. Чаплин-то ускакал на костылях уже через час.
На каждой станции я бегала звонить. Мне кричали в трубку:
— Чаплина?.. Дышит пока.
— Ну, что ты, а?.. — морщилась тётя Клава на мои прыжки по перрону. — От поезда отстанешь, будешь тут куковать…— и в Новопесчанске, помогая мне запрыгнуть на ходу, проворчала: — Свет, ну, хочешь, я тебе скажу — помрёт Маринка или нет?
— Да откуда вы знаете?.. — я вытерла пот с лица и всхлипнула: — Идите вы со своими фокусами…
Тётя Клава посмотрела куда-то в себя и кашлянула.
— Старое доброе колдовство, — просто сказала она, и меня отбросило назад. Клавдию Егоровну некоторые люди считали ведьмой, другие — полоумной, и мало кто соглашался с ней работать, обычно она подменяла тех, кто заболел на всём пути следования. Я то её не боялась — у нас в Дракине и похлеще Пушистой «тёти» встречались.
День подходил к концу, ближе к ночи мы закрылись в купе — в этот промежуток не было ни одной большой станции. Я лежала на боку, повернувшись спиной, и закрыв глаза, читала молитвы, не сдерживая слёз и представляя, что Маринки уже нет среди живых…В какой-то миг у меня так нестерпимо заболело сердце, что я испугалась, как бы самой не помереть с горя, и вытирая руками лицо, села…
На сером пластике стола перекатывалась и дрожала вода. Я машинально потянулась за тряпкой, но, взглянув на тётю Клаву, убрала руку. У меня эмоции порой зашкаливают — я могу плакать и смеяться одновременно. Только что, мне хотелось зарыться в землю, а, взглянув на лужу воды на столе — я простодушно выпалила:
— Ворожите, Клавдия Егоровна?
Тетя Клава склонив голову набок, всматривалась в лужу.
— Начнём с того, что до нас жили люди, и после нас будут жить, и это не я придумала…Она в сиянии — ты посмотри на её волосы!..
И мне показалось — я увидела в воде Марину — всего-то на пару секунд!.. Я сморгнула, и в этот миг к нам в проводницкую зашёл какой-то жуткий панк:
— Э-э-э-э-э…
Больше он ничего не сказал, уставившись на нас, состав тряхнуло, и вся лужа со стола утекла на пол. Мы переглянулись, и панк понимающе осведомился:
— Я насчёт чаю, но если вы заняты — я попозже зайду, — и попятился в дверь. На часах была половина третьего ночи. Мы снова переглянулись, и тётя Клава сказала:
— Он же не из нашего вагона!.. Чего это он бродит-то?.. — и выскочила из купе.
Я взяла веник и стала подметать, вода-то была уже разлита.
— Ваши фокусы — вот у меня где! — в сердцах сказала я вошедшей Пушистой. У той затряслись губы, но она довольно спокойно сказала:
— На нашей дороге есть пара мест, где можно узнать будущее, и даже изменить его…
Я отбросила веник:
— Колдуны, что ли?
— Нет, — пожала пышными плечами тётя Клава. — Ты сама, попав туда, можешь помочь себе или кому хочешь, но — ты можешь не вернуться оттуда, это — как заглянуть в ад. Пропасть может затянуть тебя…
Меня не растрогал этот вздор.
— Да идите вы! — сказала я спасительную фразу и перекрестилась.
— Как хочешь, — махнула рукой Пушистая.
— А вы туда заглядывали? — поддразнила я.
— Я? А что? Я…— нехотя ответила тётя Клава. — Ты маешься, а не я…
— А откуда вы про это знаете? – я всё-таки спросила, хотя не очень-то верила.
— Помнишь, у меня сын пропал? – спросила тётя Клава. Я с трудом вспомнила, как давно она на полгода уезжала в Чечню. А перед этим ей пришло уведомление из Ростова, где опознали похожего на её Марата солдатика.
— Помню.
— На нашем пути — примерно тысяча станций…Вот в Новопесчанске — радиация, а на Мосту — проходит грань…
Она так и сказала — «проходит грань…» и замолчала. Я спросила:
— Как вы узнали-то… про станцию Мост?
— Я сама не понимаю…— поморщилась тётя Клава. — Хотя я могу угадать, например, что-то… Просто, скажу — и угадаю. Хочешь, тебе что-нибудь наворожу?
— Марина останется жива? — выпалила я.
Тётя Клава закрыла глаза и молча пошевелила губами:
— Не знаю, — через секунду ответила она. — Там, — она кивнула на чёрное небо в окне, — не решили...
— Ну, вот! Не знаете! — облегчённо выдохнула я. — И про Мост также угадали?
— Свет… Я ехала в Ростов на опознание и заснула — проспала…и мне приснился сынок — просил узнать у цыганок про него…Я проснулась и подумала — каких ещё цыганок? Искать их, что ли…И вдруг вспомнила, в тот год в нашем вагоне, часто ездили две старые цыганки, не «дай, погадаю», а такие, — тётя Клава прищурилась, подыскивая сравнение, — артистки…Барыни…
— И что? — я вдруг вспомнила их.
— Я просто не поехала в Ростов, вернулась, вышла на работу и дождалась тех двух цыганок, когда они снова поедут.
— И вы у них спросили? — поторопила я.
— Нет, я пошла вслед за ними... Сын назвал их … топотушками.
Я поморщилась и вдруг вспомнила Длинного Колю.
— Кем-кем?
Тётя Клава проигнорировала мой вопрос, доставая тамбурный ключ — скоро станция. В окне пролетали чёрные, неосвещаемые пространства и мне вдруг стало почти уютно в стальной шкатулке вагона.
Через несколько минут машинист затормозил у маленькой станции Бор, и я тоже вышла, помогая сойти двум ветхим пассажиркам. Никто не вошёл на два освободившиеся места, и мы снова уселись в купе.
— Давай спать? — зевнув, предложила Клавдия Егоровна.
— Давайте, — кивнула я, не решаясь начать разговор о возвращении её Марата. Сама расскажет, думала я. А она почему-то не стала рассказывать.
Я легла, а тётя Клава взяла Маринкину чашку, налила в неё воды и поставила на стол рядом со мной.
— Вода, хлеб, сахар и соль сохраняют информацию…— тётя Клава ждала, пока я отхлебну, и добавила: — Может, Маринка тебе что-то скажет во сне? — предположила она.
Мне приснились одни лишь звёзды. Они пролетали мимо, задевали и царапали меня прямо по носу. Я проснулась и с ужасом обнаружила кошку Ночку, которая устраивалась спать у меня на подушке. Я про неё совсем забыла, и со сна, не разобравшись, отшвырнула её. Кошка удивлённо взглянула, и молнией юркнула в приоткрытую дверь — я встала и, согнувшись, пошла за ней.
Когда я вернулась, прижимая к себе обиженную кошку, тётя Клава похрапывала, укутавшись сразу в три одеяла. Мне больше ничего не оставалось, как тоже постараться заснуть…
— Ну, что? — под утро спросила меня Пушистая. — Ничего? Странно…
На очередной станции я снова побежала к вокзалу и набрала код и номер. Гудки… гудки… гудки…
— Она умирает, — после долгого молчания, ответили мне и бросили трубку.
Был день без солнца — как и все дни, пока ты болела, Марин…
Я не поверила.
— Этого не может быть! — всхлипнула я. — Что с тобой случилось в ту ночь? Кто пытался тебя убить?
— Света! — крикнул кто-то. — Быстрей!.. Ты не успеваешь…
Я добежала до нашего вагона и Пушистая втянула меня внутрь. Что было потом — пелена. Мы были лишь на полпути к Адлеру — и что-то сделать, даже просто посидеть рядом, держа твою руку, я не могла.
И мне стало так больно внутри! У меня снова невыносимо заболело сердце, и я заплакала. Я — здесь, а ты умирала там — на пятом этаже горбольницы...
Зачем мы привыкаем к кому-то?..
Зачем наши души становятся близкими?..
Неужели, чтобы оплакивать тех, кто уходит раньше нас?
Мы сели в купе и тётя Клава, посмотрев на воду, сказала:
— Она умрёт…
Кошка Ночка вскочила и помчалась к выходу, но, помяукав у закрытой двери, забилась под титан… Я вышла забирать билеты и делать обычную работу, отвечала на какие-то вопросы, а в голове сверлило — как же мне помочь тебе? Всё человечество так истово молится каждый день, моя молитва, скорее всего, затеряется в чужих слезах и воплях о помощи.
Вечер. Поезд простучал половину пути. Через час город Борисов, перед ним — станция Мост. Мимо, по вагону, подняв хвост, прошла кошка в белых чулках. Я удивилась — кошка в чулках!
— Ночка! — позвала кошку тётя Клава.
— А сколько таких станций Мост? — спросила я.
— Всего три…— ответила она, вглядываясь в темноту позади меня.
— А где?
— Откуда я знаю? — съязвила Пушистая. — Ну, ты сойдёшь?
— Да! — решила я. — Я обязательно сойду… А куда мне идти? Что мне делать там?
Тётя Клава сидела напротив и молчала. Её необъятная грудь колыхалась, как море.
— Иди за женщинами, которые сойдут там, — сказала она. — Ты хоть слышишь меня? Света!!!
Я вздрогнула, мой голос прозвучал, как сквозь вату:
— И что там? Что?! Говорите…
— Возьми её чашку или платок… и оставь там, попроси помочь ей…
— Кого?.. И где оставить? — я схватила чашку и положила в карман. — Куда я попаду-то?.. Зачем?.. Как я пойму, что попала туда? И что там за мавзолей для таких просьб? Тёть Клав, скажи?..
— Ну, — Пушистая подумала, — человека можно вернуть… примерно в течение суток…максимум — трёх… И даже если он умер, всё равно можно что-то изменить! — Клавдия Егоровна села рядом и обняла меня за плечи. — Но только если был несчастный случай, а не неизлечимая болезнь или смерть от старости! Авария или убийство, и обязательно — целое, без повреждений тело!
— Три дня?.. Почему только — три? — повторила я.
— Три дня — дни возможности. Никого не погребают раньше трёх дней.
На выход уже прошли две неприметные женщины, поезд притормаживал, я встала, а тетя Клава, сказав:
— Духи злые, духи добрые…— придержала меня. — Свет! Ещё минута! Слушай, там будет люк!
— И что мне делать? Мне познакомиться или тихо идти за ними? Зачем они идут-то туда?
— Они сами заговорят, может быть, — быстро сказала Пушистая. — Запомни: они — не люди, они только похожи на людей. Они — топотушки и помогают душам перейти Рубикон или остаться и ещё пожить на земле…
— Какой бред! — вдруг усомнилась я. — Бред же!.. Тётя Клава, чего вы несёте-то?
— Не ходи…— Пушистая отпустила мой рукав и стояла, глядя в чёрное окно. Состав задрожал, и ноги понесли меня к выходу. — Света, — зачастила Пушистая, поспевая за мной, — Света, Света! Обратно — через 12 часов, я не скажу, что тебя нет!..
— А мне по барабану, — всхлипнула я. — Я очень боюсь, тётя Клава!
— Не бойся, — вздохнула она. — Там будет стена воды и в ней ты либо увидишь всё — либо нет. Там всё, как в пелене будет. Может быть, ты вернёшься с Мариной! — сказала мне вслед тётя Клава.
— Но она же в больнице? Опять ваши фокусы! — пристыдила я её.
— И что? Она ведь без сознания, там её тело, а душа гуляет…
— Да ну вас! С вашими фантазиями!.. — я пропустила Пушистую вперёд и ждала, пока она откроет дверь тамбура. Две женщины моего возраста стояли в темном углу вагона и безмятежно шелестели голосами. Я их не видела до этого рейса…
— Ну, иди! — перекрестила меня тётя Клава. — Ночка! Ночка! — позвала она, и я спрыгнула в траву на перрон.
Вагончики моего состава задрожали и тронулись, а я осталась на станции Мост. Посёлок Солнышко — белела табличка с указателем на стене вокзала, и внизу мелом: «Алтуфьево». Я вздрогнула, моя девичья фамилия — Алтуфьева. Мне вдруг захотелось вернуться! Я обернулась — а мой состав уходил в ночь. Я осталась одна на той станции. Женщины исчезли, ушли, свернули, мне навстречу шёл, покачиваясь, мужик. В рука его поблёскивал синим железом топор. У меня заболело сердце, но он прошёл мимо, даже не взглянув на меня.
Я облегчённо перевела дух, а мужик тем временем вернулся, посмотрел на меня и взвесил топор в руках.
— Вы кого-то ищете? — заикаясь, спросила я.
— Угадай, кого? — и сделал шажок ко мне.
Я от страха побежала и бежала, пока не упала и не увидела в кустах два зелёных глаза:
— Ночка! — позвала я. — Ночка, Ночка, иди сюда!
Кошка фыркнула и забралась в самую гущу кустов.
Я села на дороге и огляделась. Вокзал вдалеке был чёрен и пуст. Единственная дорога шла вдоль насыпи, по которой только что отъехал мой шестой плацкартный вагон поезда №103… Ни человека поблизости, ни даже собаки я больше не увидела. Луна покачивалась на небе, и всё, что она освещала, внушало мне смятение.
— Ну, что, спросишь? П-ппро меня? У ттт-топотушек? — я подпрыгнула от неожиданности — рядом со мной стоял Длинный Коля, похожий на пыльную мумию.
Я молча посмотрела на него и вдруг поняла, что влипла по уши, решившись сойти на этой глухой станции. Что я смогу тут выяснить? Так, наверное, люди и лишаются рассудка, когда маниакально ставят перед собой невыполнимые задачи.
— Сам спроси, Коля! — отрезала я и нахмурилась. Но Коля не исчез, только понимающе качнул головой.
— Ну, ладно, — протянул он. — Иди по дороге до железнодорожного моста, если хочешь успеть — поторопись! Скоро утро, — и пошёл, подволакивая ногу, к вокзалу.
— Коля, Коля!.. — позвала я его. — Куда мне идти? Пошли со мной!
Пылинкин обернулся и помахал рукой, с зажжённой сигаретой.
— Иди к железнодорожному мосту…по насыпи, — благодушно посоветовал он.
…По насыпи я шла уже час, а никакого моста не наблюдалось. В траве шевелились насекомые, с неба падали звёзды, обдав меня холодом, простучали три длинных товарняка, а где-то в стороне посёлка Солнышко шумно упал человек, крикнув:
— Помогите мне, суки!..
Если бы я не знала, что это Ростовская область, то ощущение родного города Дракина сбило бы меня с толку окончательно. Наверное, ночь, насыпь и проносящиеся мимо поезда неотличимы от ночей, поездов и пьяниц в любой точке мира. Я чуть не упала с обрыва в реку — задумавшись, и вдруг услышала голоса и увидела их — тех двух женщин, сошедших на перрон вместе со мной. Они смотрели на меня снизу, вдруг одна из них отступила в темноту, а за ней — другая. Я кубарем скатилась по насыпи к ним и оказалась под железнодорожным мостом через реку.
Наверху была обычная железнодорожная колея. Лишь скатившись по насыпи, над головой я увидела синеву железных переплетений Моста, светящегося в темноте. Я огляделась, в надежде увидеть тех двух и объяснить им своё появление, но глазами натыкалась лишь на кусты и камни, вкрапленные в бетонное основание.
— Я вас не вижу! — крикнула я в темноту. — Пожалуйста! Мне нужна ваша помощь!
Тишина, только плеск воды и гул поездов над головой.
Я пошла вдоль внутренней стены, вглядываясь в бетон — искала их. Хотя, если бы им хотелось пообщаться со мной, наверное, они бы подождали меня внизу.
Ни души, я уже собралась возвращаться, но решила завернуть за угол, и, сделав несколько шагов в темноту, наткнулась на кирпич. Я споткнулась и взвыла, свернув большой палец. Туфля медленно, но верно начала заполняться кровью. Я удержалась лишь на пару секунд и, не зная за что зацепиться, рухнула прямо в яму.
Я полежала, и уже хотела из неё выползать, но, закрыв глаза, услышала, как вдали из посёлка Солнышко крикнули об утре петухи. И вдруг меня словно подбросило, я услышала Маринкин крик:
— Света!!!
Я высунулась из ямы и увидела люк! На уровне моей груди — торчал люк, похожий на танковый. Квадратный, с ручкой посредине. Весь в земле.
Зачем и для чего с такой-то болью я полезла в тот люк? Ломая ногти, я свернула его в сторону, и с маниакальным упорством давно и окончательно сошедшей с ума прыгнула вниз.
Когда я вспоминаю, что было со мной — я не верю… Хотя страхом там и не пахло, но вы ведь не ходите ночами по кладбищу? Хотя кого там можно бояться? На кладбищах нет живых.
…Я приземлилась на что-то мягкое и закричала!!! А-а-а-а-а!!!.. Эхо подхватило мой крик, и я почувствовала, что распадаюсь на молекулы! У меня словно испарились и исчезли не только кожа, но и плоть, вывалились зубы — так мне было больно! И в голове вдруг пронеслись странные вещи… У меня в глазах, словно калейдоскоп, прокрутился странный диафильм — чёрные капища или мессы, кабалистические знаки на выцветших одеждах, старые проклятия умерших ведьм в их прежних квартирах или подземельях…Теперь я понимаю — я просто была охвачена жутью, потому что, открыв глаза, я не увидела ничего такого — из своего мысленного кошмара…
Парадокс, но я так и не поняла, где оказалась…
Надо мной было небо — серое и набухшее, я лежала на земле среди камней и песка…Маринкина чашка в моём кармане разбилась, я вытащила осколки и села, глядя на них. Что с ними делать? Кого просить о тебе здесь, Марин?
Я была одна среди камней… и тихое моё дыхание разносилось где-т