6
Заканчивался четвертый год моего пребывания на Севере.
Мне понравилась работа собственного корреспондента газеты. Нравилось, что я ни от кого не зависел. Что у меня было время на выбор темы, сбор фактов и обдумывание материала. Что я сам себе планировал всю свою работу. Мне понравились великая стройка и встречи с людьми, от которых зависело будущее огромного края. Я чувствовал, что когда оказывался в их среде, они принимали меня за равного. Мне хотелось и дальше писать о таких стройках и таких людях.
В начале 1972 года мне позвонил из Томска собственный корреспондент «Известий» Евгений Вострухов. Ему нужна была свежая информация «с переднего края». В тот день энергетики как раз подключали Стрежевой к ЛЭП, которую провели от Нижневартовска. Это, наконец-то, снимало зависимость нефтяников и строителей от многочисленных маленьких и не всегда надежных дизельных электростанций, действовавших в поселке и на промысле. С приходом постоянного энергоснабжения на севере Томской области начиналась совершенно другая жизнь. Я сказал об этом Вострухову.
— Напиши строчек пятьдесят, — попросил он. — Через час я тебе перезвоню.
Я написал. На следующий день моя заметка появилась в «Известиях». Потом я опубликовал в этой газете еще несколько заметок. Я знал, что в «Известиях» более всего ценились материалы на моральные темы. И написал очерк об отношении людей, живущих на Севере, к природе, которая их окружает. Примерно через месяц его опубликовали в «Известиях». Походив несколько дней в восторженном настроении, засел за следующий очерк. И вдруг раздается телефонный звонок из Москвы.
— Это Вторушин? — спросил незнакомый мужской голос. — С вами говорит заведующий отделом корреспондентской сети «Известий» Виктор Кондратьевич Плешевеня. Станислав Васильевич, вы не могли бы прилететь в Москву? Я хочу познакомиться с вами.
— Когда? — еще не понимая случившегося, спросил я.
— На следующей неделе.
Самолет прилетел в Москву утром. Прямо с аэродрома я направился на главную улицу столицы, где находилась редакция, и уже через десять минут был в кабинете Виктора Кондратьевича Плешевени.
Опускаю здесь ритуал знакомства и обычные для кадровика расспросы. Я пробыл у Плешевени почти целый день. Он сводил меня в отдел информации, затем в отдел права и морали, на следующий день представил ответственному секретарю «Известий» Дмитрию Федоровичу Мамлееву. Я много слышал о нем еще от Комракова, поэтому внимательно разглядывал этого умного, элегантного человека. Мамлеев тоже попросил меня рассказать о себе. А когда я закончил, сказал, глядя в глаза:
— Думаю, вы все поняли.— Вы у нас один из главных кандидатов на должность собственного корреспондента. Если придется расставаться с Томской областью, не будете жалеть?
— В России много прекрасных мест, — ответил я. — Работа в «Известиях» компенсирует любую потерю.
— Ну вот и договорились.
Вскоре после моего возвращения домой мне позвонил Плешевеня.
— Как вы смотрите на то, чтобы переехать в Тюмень? — спросил он. — Мы открываем там новый корреспондентский пункт.
— Смотрю с большой радостью, — ответил я.
На этот раз вызов был официальным, и я сообщил о нем редактору «Красного знамени» Александру Николаевичу Новоселову. Прежде чем ответить, он немного помедлил, потом сказал:
— Я рад за тебя, Слава. Дай Бог тебе удачи. Я никогда не стоял поперек дороги ни одному своему сотруднику, идущему на повышение. Лети в Москву, я тебя благословляю.
В «Известиях» я появился с радостным настроением. Плешевеня встретил меня как старого друга.
— Мы решили взять вас на работу собкором, — без предисловия начал он. —По заведенному порядку нам с вами нужно пройтись по кабинетам. Потом члены редколлегии на своем заседании будут утверждать вашу кандидатуру.
За три дня я побывал в кабинетах всех членов редакционной коллегии «Известий». Запомнилась короткая беседа с Анатолием Аграновским. В то время это был один из самых известных журналистов страны. Он спрашивал о Сибири, о том, как живут люди на Севере, нравится ли мне там и почему нравится? Чем привлекает Север людей? Ведь многие едут туда не только из-за денег. А когда я сказал, что кроме денег человеку важно ощущать причастность к великим делам, иметь работу, которая возвышает тебя, является общественно значимой, Аграновский заметил:
— Куда ни ткнись, все упирается в душу человека. Гармония наступает тогда, когда действия людей совпадают с их душевными порывами.
В этот день я уходил из «Известий» окрыленным. Ни один из членов редколлегии не высказался против моей кандидатуры. Вечером я позвонил из гостиницы жене и сказал, что ей надо прощаться с Александровским.
На следующее утро должна была состояться заключительная, как я понимал, встреча с главным редактором «Известий» Львом Николаевичем Толкуновым. В девять я был у Плешевени. Мне показалось, что он не заметил меня, когда я вошел к нему в кабинет. Наконец повернулся ко мне и глухо, словно нехотя, произнес:
— Неприятная новость, Станислав. Вчера вечером Толкунов звонил в Томск Лигачеву. У нас так принято. Когда мы берем на работу человека из областной газеты, Толкунов всегда звонит в обком и сообщает первому секретарю. Как правило, на это не бывает никаких возражений. Но Лигачев не отпустил тебя. Сказал, что у обкома на Вторушина свои виды…
Едва я вошел в свой гостиничный номер, как раздался телефонный звонок. Я взял трубку. Звонил заведующий организационным отделом Томского обкома партии Вологдин.
— Вы что это ходите по Москве и нанимаетесь на работу? — безо всяких предисловий строго спросил он. — Вы пока еще на учете в нашей партийной организации.
Вологдин был и старше меня, и опытнее, да и говорил безо всякого зла, но меня слова его полоснули по сердцу.
— В «Известия» не нанимаются, — сухо сказал я. — В «Известия» приглашают.
— Не уезжайте никуда из Москвы, — уже мягче произнес Вологдин. — Ваши документы сегодня направлены в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Обком решил послать вас на учебу на отделение журналистики.
На этом разговор закончился. Я посидел немного, стараясь осмыслить столь резкие перемены в моей судьбе, потом снял телефонную трубку и позвонил жене.
— Когда уезжаем в Тюмень? — услышав мой голос, спросила она.
— Уезжаем скоро, но не в Тюмень, — ответил я.
— А куда? — жене не терпелось поскорее расстаться с Александровском. Север уже начал выматывать ее.
— В Москву, — ответил я.
— Почему в Москву? — спросила жена дрогнувшим голосом.
— Меня направляют учиться в Высшую партийную школу.
Жена заплакала. Я попытался ее успокоить, начал говорить, что пожить два года в Москве многие посчитали бы за счастье, но на нее не действовали никакие утешения. С тяжелым сердцем я положил трубку.
Через два дня я позвонил в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Мне сказали, что мои документы уже находятся у них и назначили время для собеседования.
Учеба в ВПШ нисколько не мешала сотрудничеству с газетами. Я постоянно публиковался в «Московской правде», делая для нее репортажи со столичных предприятий, частенько заходил в «Известия». Меня там помнили и относились хорошо, но для «Известий» нужны были материалы не из Москвы, а с периферии. Пользуясь томскими блокнотами, я написал для «Известий» еще один очерк, который тоже был напечатан, но ничего более из старого багажа выжать не удалось.
И тут случай свел меня с «Советской Россией». У этой газеты не было в Томске собкора, и материалы из области появлялись на ее страницах лишь время от времени. Я с радостью согласился поехать в знакомые места. Командировка состоялась в конце января, когда на Севере стояли жуткие морозы. Но Стрежевой строился, буровики трудились не покладая рук, нефтяники осваивали новые месторождения. Я побывал в городе и на нефтяном промысле, залетел в Александровское к своим старым знакомым. Яша Прасин рассказал, что по первому снегу около одной из охотничьих избушек его чуть не задрал медведь, но ему все-таки удалось застрелить зверя.
Для «Советской России» я привез из командировки репортаж и очерк. Оба этих материала не вызвали в редакции никаких замечаний и вскоре были опубликованы.
Руководство факультета журналистики с одобрением относилось к слушателям, сотрудничающим с центральной прессой. Оно делало для них немало поблажек. Отпускало в командировки, засчитывало публикации вместо курсовых работ, иногда закрывало глаза на пропуск занятий. Слушатели были людьми взрослыми и ответственными и никогда не злоупотребляли этим доверием.
Я старался посещать все занятия. Лекции не были академическими, на них слушатели задавали много вопросов, на которые получали откровенные ответы.
Для слушателей ВПШ была задействована огромная культурная программа. Они могли приобрести билеты практически во все театры, картинные галереи, на все выставки. Мы с женой и сыном неоднократно побывали в Большом и Малом театрах, театрах Вахтангова, на Таганке, Моссовета, Сатиры, Советской Армии, на Малой Бронной. Но больше всего я полюбил театр им. Ермоловой. Когда мы с женой впервые посмотрели спектакль по пьесе Александра Вампилова «Прошлым летом в Чулимске», то были потрясены. Потом мы неоднократно смотрели постановки других театров по пьесам Вампилова, но ни одна из них не шла в сравнение с тем, как это ставил театр Ермоловой.
В конце второго и последнего года обучения всем слушателям ВПШ предстояла преддипломная практика.
Все с нетерпением ждали распределения на практику. Ждал его и я. Руководство отделения журналистики знало о моем сотрудничестве с «Известиями», и я был твердо уверен, что попаду именно в эту газету. Каково же было удивление, когда мне объявили, что я должен явиться на практику в «Правду». Первой реакцией на это было желание пойти к декану и попросить, чтобы, пока еще не поздно, переменили решение. Не потому, что я не хотел идти в «Правду». Для любого журналиста той поры работа в этой газете считалась за великую честь. Разовый тираж «Правды» составлял более десяти миллионов экземпляров, она являлась официальным органом Центрального Комитета партии и по праву считалась первой газетой страны. Там работали такие журналисты как Юрий Жуков, Вера Ткаченко, Сергей Богатко, Виктор Кожемяко, Виктор Белоусов, Валентин Прохоров, Александр Мурзин. Заграницей «Правду» представляли Борис Стрельников, Всеволод Овчинников, Владимир Большаков, Михаил Домогацких — целое созвездие талантливейших имен.
Поразмышляв таким образом, я все же не пошел к декану, а направился в «Правду», которая размещалась не очень далеко от Белорусского вокзала на улице, носившей ее название. Пропуск мне заказал заведующий отделом кадров Федор Федорович Кожухов.
Это был высокий, суховатый и не очень разговорчивый человек. Задавая протокольные вопросы, он бесстрастно расспросил о том, где я учился и работал и, узнав, что в свое время я окончил политехнический институт, отвел к заведующему отделом промышленности Василию Александровичу Парфенову. Там мне снова пришлось рассказывать о себе. Честно скажу, все это время я очень нервничал. Особенно когда Парфенов брал со стола очки, надевал их и начинал внимательно рассматривать меня. Позже я узнал, что это была его привычка, а внешняя строгость — напускное. На самом деле Василий Александрович был добрейшим и порядочнейшим человеком. После десяти минут беседы он поднялся и провел меня в соседний кабинет, на двери которого я успел прочитать две фамилии: Сергей Богатко и Юрий Казьмин. Я обомлел, потому что за несколько дней до этого читал в «Правде» огромный материал Сергея Богатко с Дальнего Востока, который мне очень понравился. Да и фамилия Юрия Казьмина постоянно мелькала на страницах газеты. Но, переступив порог, немного успокоился.
И Казьмин, и Богатко оказались всего на несколько лет старше меня, и мне сразу подумалось, что я могу найти с ними общий язык. Парфенов остановился посреди комнаты, показал на меня рукой и сказал:
— Прошу любить и жаловать. Практикант из Высшей партийной школы. Дайте ему место за столом и учите уму-разуму.
Так началась моя практика в «Правде».
— Сибирь ты знаешь хорошо, — сказал мне однажды Парфенов, — поэтому для расширения кругозора тебе надо посмотреть, как живет Центральная Россия. Поезжай-ка в Вышний Волочёк. Замечательный старинный город. Там есть известный текстильный комбинат. Мы когда-то о нем писали. Конкретного задания я тебе не даю. В таких городках всегда есть что-то интересное.
В Вышнем Волочке я пробыл почти неделю. За это время собрал материал для очерка о лучшей ткачихе и репортажа с завода «Красный май», на котором, как я узнал, в свое время изготовили рубиновые звезды для московского Кремля.
Вернувшись из командировки, поработав над материалами дома, я принес в редакцию репортаж и очерк.
На этом моя практика в «Правде» закончилась. Через несколько дней я позвонил Казьмину, чтобы узнать судьбу своих материалов.
— Их уже набрали, — сказал он. — Приходи, вычитай гранки.
У меня застучало сердце. Я бегом кинулся в «Правду». Поднялся на четвертый этаж, осторожно постучал в кабинет Казьмина.
— Ты чего такой робкий? — спросил он, когда я открыл дверь, и широко улыбнулся. — Твой репортаж идет в завтрашнем номере.
Он показал мне оттиск. На первой полосе «Правды» красовалось название репортажа: «Самоцветы «Красного мая», а внизу, под ним, — моя подпись.
Я торопливо пробежал короткие газетные строчки. Никакой правки здесь не было, правда, репортаж сократили почти на четверть. Когда я спросил, зачем это сделали, Казьмин ответил:
— Радуйся, что дали столько. Первая полоса в «Правде» одна, а новости на ней надо уместить со всего мира.
Я не просто радовался, я был счастлив. Но Казьмину показалось, что для меня этого мало. Он открыл тонкую папочку, достал оттуда сложенный вчетверо большой оттиск и положил на стол.
— Читай, — кивнул он мне. — Твой очерк.
Мне показалось, что у меня дрожали руки, когда я потянул его к себе. Из очерка было выброшено несколько фраз, еще несколько поправлено, отчего они стали точнее. Никакой другой правки не было. Я поднял глаза на Казьмина и сказал:
— Это бы я тоже напечатал... В этом же номере.
— Не торопись, — ответил он. — Ждать публикаций у нас иногда приходится очень долго. В газете таких, как ты, много. Главное, что материал получился хорошим.
А вскоре после публикаций в «Правде» меня вновь пригласил к себе Кожхов.
На этот раз Федор Федорович показался мне еще строже. Он неторопливо открыл сейф, достал из него чистый бланк анкеты и, протянув мне, попросил, чтобы я тут же, в его кабинете, заполнил ее.
— У нас так принято, — казенным, немного скрипучим голосом произнес он. Я заполнил анкету, отдал ему вырезки не только из «Известий», «Советской России», «Социалистической индустрии» (где тоже печатался), но и из «Красного знамени». Папка оказалась объемной. Он подержал ее в руках, словно пытался узнать, на сколько она тянет, и молча положил в сейф. На этом мы расстались.
Наконец, был сдан последний экзамен в ВПШ. Через два дня мне должны были вручать диплом с отличием. Надо было радоваться, а в душе то и дело проскакивала тревога, потому что не было ясности с работой.
Перед тем, как сдать комнату и выписаться из общежития, я зашел в деканат.
— Куда вы исчезли? — обратилась ко мне секретарша, едва я появился на пороге. — Вас уже два дня разыскивает «Правда». Звоните сейчас же в отдел кадров. — Она пододвинула стоявший на ее столе телефон.
Я набрал номер Кожухова.
— Иди сейчас же ко мне. — Федор Федорович, не сказав больше ни слова, положил трубку.
По его тону я понял, что речь должна идти о моей работе. Так оно и оказалось. Когда я зашел к Кожухову, он предложил сесть и сказал, хитровато поглядывая на меня:
— Как ты смотришь на то, чтобы поехать работать собственным корреспондентом в Тюменскую область?
На несколько мгновений я онемел. После случая с «Известиями» я стал суеверен.
— Что молчишь? — не поняв паузы, спросил Кожухов.
— Не могу поверить, — выдохнул я.
— У нас в Тюмени освобождается место. Если ты согласен, завтра в десять будь у меня, начнем обходить членов редколлегии…
На следующий день мы с Кожуховым начали обходить членов редколлегии «Правды». Процедура эта рутинная и мало запоминающаяся. Единственное, что осталось в памяти — встреча с главным редактором Михаилом Васильевичем Зимяниным. Это был человек чуть ниже среднего роста, поджарый, с тонкими губами, волевым лицом и умными, внимательными глазами. За его плечами был огромный опыт политика. Во время войны он был одним из организаторов партизанского движения в Белоруссии, затем — на комсомольской работе, занимал должность второго секретаря ЦК компартии Белоруссии, был послом Советского Союза во Вьетнаме и Чехословакии. Со мной он поздоровался, выйдя из-за стола на середину кабинета. Сказал, что Тюмень — регион особенный, к нему приковано внимание всей страны, в том числе и руководства Коммунистической партии. Корреспондент должен давать объективную оценку труда геологов, нефтяников, газовиков, строителей и, конечно, обкома КПСС. Не надо бояться критики, но критика тоже должна быть объективной. У нас нет оппозиции, и пресса не может быть ей, но кто скажет правду так, чтобы ее услышала вся страна, кроме журналиста, спросил Зимянин. Поэтому, повторяю, критика должна быть объективной. Любая неточность вызывает раздражение, а искажение фактов — закономерный протест.
Затем он подошел к столу, взял папку с моими вырезками, которую, очевидно, перед моим приходом принесли ему, перевернул некоторые из них и, подняв глаза, сказал:
— Катонные машины... Катон по-французски хлопок.
Зимянин приводил цитату из моего очерка о текстильщиках Вышнего Волочка. По всей видимости, это слово напомнило ему Францию, в которой он бывал неоднократно.
Заседание редколлегии состоялось на следующий день после моей встречи с Зимяниным. Еще через несколько дней я побывал у заместителя заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Грамова.
Экзамены, хождения из кабинета в кабинет в ожидании трудоустройства и нервотрепка, связанная со всем этим, настолько вымотали меня, что во время одной из встреч Кожухов сказал:
— Съездил бы ты, Слава, в санаторий, отдохнул. За это время как раз и придет решение Секретариата.
В те времена купить путевку не представляло никакого труда. Самая дорогая стоила сто шестьдесят рублей — значительно меньше стипендии слушателя Высшей партийной школы.
В разгар лета мы прилетели в Нальчик и на целый месяц поселились в санатории с таким же названием. Побывали на Эльбрусе, в Пятигорске у горы Машук на месте гибели Михаила Лермонтова, в удивительно красивом Домбайском ущелье, попробовали кавказских шашлыков и нарзана, бьющего прямо из скалы. Затем жена улетела на Алтай, где в городе Змеиногорске у ее сестры проводил каникулы наш сын, а я — в Москву. За это время в редакцию пришло решение Секретариата ЦК КПСС о назначении меня собственным корреспондентом «Правды» по Тюменской области. Такое же решение пришло в Тюменский обком КПСС. Отдел кадров «Правды» выдал мне удостоверение с моей фотографией в коричневых сафьяновых корочках. Мне казалось, что еще никогда в жизни я не держал в руках более дорогого документа.
Перед тем как отправиться к новому месту работы, я счел для себя обязательным познакомиться с областью по имеющимся в изобилии печатным источникам.

Тюменская область по своему экономическому значению и географическому положению не имела себе равных в Советском Союзе. Такой она остается и в современной России. Занимая территорию почти в полтора миллиона квадратных километров, она протянулась с севера на юг на две с половиной тысячи километров. Большая ее часть покрыта непроходимой тайгой, болотами, суровой тундрой. На юге области убирают самые большие в Западной Сибири урожаи пшеницы, в лесотундре и тундре, где пасутся северные олени, — сплошная вечная мерзлота. Но именно на этой территории академик Иван Михайлович Губкин еще в начале 30-х годов XX столетия предсказал наличие самых больших в мире залежей нефти и газа. Его предсказание многим, в том числе очень крупным ученым, показалось фантастическим. Поэтому вокруг него сразу же возникли яростные споры, которые не утихали вплоть до начала шестидесятых годов. Конец им положило открытие первых месторождений.
Поиск их начался сразу после Великой Отечественной войны. Первые скважины на нефть и газ были пробурены в конце сороковых годов на юге Тюменской области. Они не принесли ожидаемых результатов. Это сразу дало повод многим ученым заявить о том, что Губкин ошибся. Но тюменцы не сдавались. Они заложили скважины на Севере. Одну из них наметили пробурить на окраине поселка Березово, знаменитого тем, что здесь когда-то вместе со своей семьей отбывал ссылку опальный сподвижник Петра I светлейший князь Александр Меншиков.
Разгрузить баржу с геологическим оборудованием из-за резкого спада воды на предполагаемой точке бурения не удалось, его выгрузили в полутора километрах от нее. Перетащить его на точку было нечем. И начальник Березовской буровой партии Александр Быстрицкий решил смонтировать буровую там, где ее разгрузили — на берегу реки Северная Сосьва. Когда об этом узнали в тресте «Тюменнефтегазгеология», Быстрицкого отстранили от должности и перевели на юг области в другое историческое село — Покровку, родину не менее известного, чем Меншиков, в России Григория Распутина. А никем не предусмотренную на окраине Березово скважину начали бурить, правда, уже без Быстрицкого.
21 сентября 1953 года телеграмма из Березова облетела весь мир. Скважина на берегу Сосьвы взорвалась мощным фонтаном газа, дебит которого оценивался в один миллион кубометров в сутки. Правда была и в том, что фонтан оказался неуправляемым. Никто ни из нового руководства партии, ни из буровиков, находившихся на вахте, не ожидал наткнуться здесь на газовую залежь. Их на территории Тюменской области еще не открывали. Поэтому у людей не было практического опыта бурения нефтегазоносных пластов с высоким уровнем давления. Страшный рев фонтана слышался за многие километры. В первые дни, слушая его, в поселке от страха выли собаки. Быстрицкого вернули в Березово, через некоторое время представили к Ленинской премии, но для того, чтобы укротить ревущий фонтан, потребовался почти год.
Березовская скважина оповестила мир об открытии новой нефтегазоносной провинции. Вслед за Березовским в районе Северной Сосьвы были открыты Вуктыльское, Игримское, Пунгинское, Похромское и целый ряд других газовых месторождений. Но долгожданной нефти все не было. И снова предположение Губкина было поставлено под сомнение.
Между тем, на севере Тюменской области разворачивалась самая настоящая драма. Среднеазиатские республики, не заботясь о последствиях, с помощью созданных гидросистем разобрали воды Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи и привели Аральское море, уровень которого поддерживался притоками этих рек, в состояние катастрофы. И тогда руководство республик выдвинуло идею поворота северных рек на юг, чтобы спасти Арал. Их поддержали некоторые ученые. Руководство Министерства мелиорации поручило своему проектному институту разработать вариант переброски части стока Оби и Иртыша в Аральское море. Так возникла идея Нижнеобской ГЭС. Она должна была быть построена в нижнем течении Оби у Салехарда. Сейчас даже трудно представить это волюнтаристское решение, но в начале шестидесятых годов его осуществление казалось не только реальным, но и неотвратимым. Водохранилище проектируемой ГЭС затопило бы все Нижнее и Среднее Приобье, покрыв гигантским слоем воды площадь в сто тридцать тысяч квадратных километров. Это сделало бы невозможным не только эксплуатацию нефтегазовых залежей, но и их разведку. На крупнейшей нефтегазоносной провинции мира пришлось бы поставить жирный крест. Предотвратить это безумие могло только открытие крупных месторождений нефти и газа на территориях, предназначенных под затопление.
В марте 1960 года на берегу таежной реки Конды Шаимская нефтеразведочная экспедиция получила первый фонтан легкой нефти. Ее дебит оказался незначительным — всего около пяти тонн в сутки. Но важно было не количество нефти, а сам факт ее существования на тюменской земле. А через три месяца из другой скважины, пробуренной на этой же структуре, был получен фонтан дебитом двести пятьдесят тонн в сутки. Открытие совпало с приездом в Тюмень директора института геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР Андрея Алексеевича Трофимука. Вместе с начальником Главтюменгеологии Юрием Георгиевичем Эрвье на гидросамолете АН-2 они тут же вылетели на реку Конду.
Дело в том, что начальник Шаимской нефтеразведочной экспедиции Михаил Шалавин, боясь, что ему не поверят, радиограмму об открытии передал на азербайджанском языке. «Ики юз али-уч юз» (двести пятьдесят — триста). Слишком уж высоким был дебит из района, в котором, как утверждали скептики, нет и никогда не могло быть никакой нефти, и он боялся испугать этой цифрой общественное мнение. В Главтюменгеологии было немало выходцев из Азербайджана и они перевели Эрвье радиограмму на русский язык. Эрвье поверил, но все-таки решил вместе с Трофимуком удостовериться в правдивости сообщения собственными глазами.
Когда они прилетели на место, Эрвье попросил пилотов сделать на малой высоте круг над буровой. Академик Трофимук прилип лицом к иллюминатору. Рядом с буровой виднелся четкий квадрат огромной ямы, заполненной черной блестящей жидкостью. Как рассказывал потом Эрвье, и его, и Трофимука охватило невольное волнение. Нефть Западной Сибири, о которой так долго и яростно спорили и к которой шли через неимоверные трудности, слепя глаза, отливала на солнце жирным маслянистым блеском. На нее можно было не только смотреть, но и зачерпнуть ладонью.
Самолет, поднимая поплавками брызги, опустился на реку Конду, подрулил к песчаному берегу. Начальник экспедиции Шалавин уже ждал их и, едва поздоровавшись, сразу повел к буровой. Потом дал команду открыть задвижку. Отводная труба вздрогнула, из нее, заглушая все вокруг, со страшным ревом вырвался мощный поток нефти с газом. Трофимук настолько растрогался, что у него повлажнели глаза и он, не стесняясь, начал утирать их ладонью. Ведь западносибирская нефть была делом жизни не только Эрвье, но и его, академика Трофимука. Институт геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР, возглавляемый Трофимуком, положил немало сил на то, чтобы доказать возможность наличия в Западной Сибири огромных запасов углеводородного сырья. И вот теперь эта теоретическая возможность стала практической реальностью.
Через несколько дней в «Правде» появилось большое интервью Эрвье и Трофимука о первой промышленной нефти, найденной на тюменской земле. Оно положило начало коренному изменению отношения многих центральных ведомств к разведке здешних недр. А тюменские геологи сразу стали героями очерков и репортажей всех московских газет.
Вслед за открытием нефти в Шаиме она возвестила о себе и в других местах. История этих открытий иногда была связана с невероятными, по сегодняшним меркам, поступками людей.
В 1959 году из Кемеровской области в Сургут в полном составе вместе со всем оборудованием тайно прибыла на барже партия опорного бурения во главе с молодым геологом Фарманом Салмановым. Партия подчинялась Новосибирскому геологическому управлению и искала нефть в Крапивинском районе Кемеровской области. Пробурив там несколько скважин, Салманов не обнаружил не только нефти, но и никаких ее признаков. Чутье охотника за подземными кладовыми подсказывало ему, что нефть должна быть не на юге Сибири, где залегают мощнейшие угольные пласты, а на севере, имеющем совершенно другую геологическую структуру. Посоветовавшись с коллективом, он решил, не ставя в известность новосибирское начальство, перебраться в Среднее Приобье. Погрузил на баржу оборудование, семьи геологов и по Томи, а затем Оби направился в Сургут. Чтобы об этом не узнало руководство геологического управления, целую неделю не выходил с ним на связь по рации. О себе дал знать только тогда, когда оборудование было разгружено, а баржа ушла назад в Кемеровскую область. И сразу же обратился в Главтюменгеологию с просьбой зачислить партию в ее состав. Такое решение было принято с помощью Тюменского промышленного обкома КПСС, который тогда возглавлял А.К. Протозанов. На базе геологической партии была образована Сургутская нефтеразведочная экспедиция, во главе которой поставили Салманова. Ей поручили вести разведку нефти и газа во всем Среднем Приобье. Весной 1960 года в нее включили геофизические партии, работающие в этом районе.
В двухстах пятидесяти километрах южнее Сургута сейсморазведчики выявили перспективную на нефть и газ Мегионскую площадь. Скважину на ней начала бурить бригада мастера Григория Норкина. К весне 1961 года бурение было закончено. При испытании скважина дала 240 тонн высококачественной нефти в сутки. Так в семистах километрах от Шаима был выявлен еще один нефтеносный район, оказавший огромное влияние на развитие нефтедобывающей промышленности всего Советского Союза.
В том же году геологи заложили скважину недалеко от маленького рыбацкого поселка Усть-Балык, расположенного на одном из островов Юганской Оби. Скважину решили пробурить в центре свода выявленной геофизиками крупной структуры. Проходку ее вела бригада бурового мастера Виктора Лагутина. Скважина вскрыла сразу шесть нефтеносных горизонтов. Все они оказались продуктивными, дебит одной скважины составлял восемьсот тонн нефти в сутки. Такого на тюменской земле еще не было. Когда стали подсчитывать запасы месторождения, удивление геологов не знало предела. Они составили несколько сот миллионов тонн.
Открытия следовали одно за другим. Вскоре на геологическую карту были нанесены Западно-Сургутское, Ватинское, Правдинское, Салымское, Мамонтовское, Федоровское месторождения. 22 июня 1965 года бригада бурового мастера Григория Норкина, открывшего Мегионское месторождение, испытала скважину Р-1, пробуренную на Самотлорской площади. Ее дебит составил 1500 тонн нефти в сутки. Этот фонтан возвестил о том, что на Тюменском севере открыто крупнейшее в Советском Союзе и третье по величине в мире Самотлорское месторождение с запасами нефти свыше двух миллиардов тонн…
Между тем, геофизическая служба Главтюменгеологии выдавала поисковикам одну перспективную структуру за другой. Но даже среди них встретилась такая, которая удивила всех своими размерами. Геофизики, отбивая профили, не смогли пройти ее за целый год. Структура простиралась далеко за Полярный круг и называлась Уренгойской. В 1965 году на ее южную оконечность завезли буровую. Проходку скважины начала бригада мастера Владимира Полупанова. На глубине 1148 метров буровое долото наткнулось на газовый пласт. Его мощность оказалась свыше 170 метров. Ничего подобного в практике геологоразведки еще не встречалось. При испытании эта скважина дала свыше пяти миллионов кубометров газа в сутки. Геологи поняли, что открыли уникальнейшее месторождение. Для того, чтобы определить его запасы, нужно было пробурить десятки скважин.
В 1964 году Тюмень отправила стране первые сто тысяч тонн нефти. Для ее транспортировки в том же году на Тюменском судостроительном заводе построили десять нефтеналивных барж. В следующем году судостроители дали нефтяникам еще двадцать барж и добыча увеличилась до четырехсот тысяч тонн. Нефть отправляли по Оби и Иртышу на Омский нефтеперерабатывающий завод.
В 1965 году в Тюмени было создано главное управление по добыче нефти и газа — Главтюменнефтегаз, начальником которого назначили Виктора Ивановича Муравленко. До этого он работал начальником объединения «Куйбышевнефть», а затем отвечал за всю добычу нефти в Средневолжском совнархозе. Муравленко был Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии и депутатом Верховного Совета СССР. К тому времени звезду Героя и звание лауреата Ленинской премии получил начальник Главтюменгеологии Юрий Георгиевич Эрвье. На Тюменском севере один за другим начали расти новые города — Урай, Мегион, Нижневартовск, Сургут, Нефтеюганск, Надым. Здесь все работало на великую цель, здесь чуть ли не каждый человек был живой легендой.
Вот в такой области и с такими людьми мне предстояло начинать работу собственного корреспондента «Правды». Я чувствовал себя щенком, брошенным в омут, в котором не видно ни дна, ни берега. Чтобы не утонуть, надо было не только держаться на плаву, но и уметь маневрировать в водоворотах.

В Тюмень я прибыл 6 августа 1974 года пасмурным прохладным утром. Поезд остановился не у вокзала, а у какого-то забора, где не было ни перрона, ни посадочной площадки. Шагнув с высоких ступенек вагона на землю, я осмотрелся. За забором, все в строительных лесах, поднималось большое серое здание. Я понял, что это новый вокзал, который должен быть скоро сдан в эксплуатацию.
Еще до моего отъезда из Москвы заведующий корреспондентской сетью «Правды» Евгений Дмитриевич Киселев позвонил в Тюменский обком и попросил заказать гостиницу для нового корреспондента. Там ответили, что место будет зарезервировано в «Заре». Туда и отправился я с небольшим чемоданчиком, который мне еще в санатории тщательно собрала жена.
Гостиница оказалась маленькой и старой с выщербленным скрипучим полом и нарисованными коричневой масляной краской панелями в коридоре. Штукатурка на ее стенах потрескалась от времени. Дежурная подала мне ключ от номера. В нем было две комнаты и ванная, поэтому он назывался «люкс». Я с удовольствием принял ванную, привел себя в порядок и позвонил в приемную обкома, попросив соединить с первым секретарем. Богомяков был занят. У него шло какое-то совещание. Потом у него были московские гости, затем тюменские строители… Короче говоря, встретились мы с Геннадием Павловичем Богомяковым только через три дня после моего приезда. В создавшейся ситуации я не знал, как себя вести и шел на эту встречу очень скованным. Решил почти ничего не говорить, а слушать то, что скажет первый секретарь обкома.
Богомяков оказался крупным, физически очень крепким человеком, по внешнему виду скорее похожим на охотника-медвежатника, а не на кабинетного работника. Встретил он меня, на удивление, радушно, почти как старого знакомого. Вышел из-за стола на середину кабинета, крепко пожал руку. Затем усадил за стол, сам сел напротив. Я растерялся еще больше и никак не мог избавиться от своей скованности, и Богомяков, по всей видимости, заметил это. Разговор начал он. Спросил откуда я родом, что закончил, где работал до приезда в Тюмень. Я тоже начал задавать вопросы и постепенно разговор наладился. Он перешел на тюменские проблемы, на то, чем живет область, к чему следует привлечь внимание общественности и центральных органов. Мне показалось, что, в отличие от Лигачева, мнение прессы, да и общественности, мало интересуют первого секретаря. Любой вопрос он может решить и без них. Для этого достаточно снять телефонную трубку и позвонить в Госплан, Совет Министров или ЦК КПСС. Значение области настолько велико, что на любую просьбу обкома сразу же откликаются все центральные органы. Но выражать свое мнение вслух я, конечно, не стал.
Затем Богомяков спросил, какое впечатление произвела на меня Тюмень, как я устроился. За те три дня, которые мне пришлось провести в ожидании встречи с первым секретарем обкома, я, конечно же, успел пройтись по главным улицам, осмотреть центральную часть областной столицы. Город мне не понравился. В нем не было ни одного здания, на котором мог бы задержаться взгляд. С севера на юг его пересекала одна улица Республики. Остальные заканчивались непонятными тупиками. Не надо было обладать особой прозорливостью, чтобы заметить: областное руководство совершенно не занималось городом. По всей видимости, до него не доходили руки. Ведь главные дела вершились на Севере.
Однако говорить об этом первому секретарю обкома я не стал. Сказал лишь, что впечатления о городе у меня пока самые поверхностные, а вот что касается моего бытового устройства, то без помощи партийного комитета мне не обойтись. Та квартира, которую занимал предыдущий корреспондент, не соответствует статусу корреспондентского пункта.
— Чем она вас не устраивает? — искренне удивился Богомяков и впервые за все время разговора внимательно посмотрел на меня.
— В ней нет места, где бы я мог принимать посетителей.
— Каких посетителей? — еще больше удивился Богомяков.
— Тех, которые будут обращаться в «Правду» с жалобами и другими вопросами.
— С какими жалобами? — не понял первый секретарь обкома.
— С самыми различными. В том числе и на действия областных руководителей. По опыту работы других корреспондентов я знаю, что такие жалобы к ним поступают.
Геннадий Павлович, опустив глаза, на минуту задумался, потом нажал клавишу на своем телефоне и сказал:
— Сейчас к тебе придет новый корреспондент «Правды» по Тюменской области. Покажи ему все квартиры, которые будут сдаваться в ближайшее время. Какая понравится, на ту и выпишешь ордер. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Идите к председателю горисполкома, он сделает все, что нужно. Я сейчас разговаривал с ним.
Я поблагодарил Богомякова и направился в горисполком. По пути приводил в порядок первые впечатления. Они никак не складывались воедино. Богомяков много говорил о проблемах области, связанных с издержками роста и чрезвычайно высокими темпами освоения нефтяных и газовых месторождений. Отставало обустройство промыслов и трубопроводное строительство. В новых районах нефтегазодобычи не было ни одного километра дорог, не хватало электроэнергии. Тысячи людей ютились в так называемых балках — лачугах, напоминающих кварталы латиноамериканской бедноты. Разница заключалась лишь в том, что латиноамериканцы строили свои лачуги из фанеры, а тюменцы из дерева. Благо, леса на Севере хватало.
Чувствовалось, что первый секретарь обкома прекрасно владеет колоссальными производственными проблемами и с утра до ночи занят их решением. Но возникало впечатление, что они его одолевают больше, чем положение людей, ежесекундно сталкивающихся с ними. А ведь именно это создает в области всю социальную атмосферу. Но, может быть, первое впечатление слишком обманчиво? Ответить на этот вопрос сам себе я не мог.
Председатель горисполкома уже ждал меня. Мы сели в машину и поехали осматривать жилье, которое строители готовили к сдаче в эксплуатацию. Остановились около девятиэтажного дома, зашли в подъезд, заглянули в квартиру, где работали штукатуры. Это была обычная хрущевка. В редакции же мне строго-настрого наказали добиваться хорошей квартиры. Такой, какая могла бы устроить любого корреспондента, в том числе имеющего большую семью. Корреспонденты в «Правде» не засиживались подолгу на одном месте. И редакции не хотелось, чтобы каждый новый корреспондент начинал свою жизнь в области с решения квартирной проблемы.
— А нет ли у вас других квартир? — спросил я председателя. — Эта для корреспондентского пункта не подходит.
Он понял меня и снова пригласил в машину. Мы поехали к другому сдаточному дому. Здесь было совсем другое жилье. Мне оно понравилось, и я сказал об этом городскому голове. Правда, спросил при этом, когда дом будет сдаваться в эксплуатацию.
— К седьмому ноября, — ответил председатель.
Меня это вполне устраивало, три месяца я мог прожить и в гостинице. Мы договорились с председателем, что в конце октября я зайду к нему, и на этом расстались. Я тут же позвонил жене, объяснил ситуацию и сказал, чтобы к концу августа она собиралась в Тюмень.
— А как же сын будет ходить в школу? — спросила жена. — Он что, будет жить вместе с нами в гостинице?
— Придется пожить в гостинице, — ответил я. — Другого выхода у нас нет.
Пока жена собирала чемоданы и готовилась к переезду на новое место жительства, я начал знакомиться с людьми, создавшими Тюмени славу нефтяной столицы страны. Первым из них был начальник Главтюменгеологии Юрий Георгиевич Эрвье. Признаюсь, я не без волнения набирал его телефон. Эрвье, как и начальник Главтюменнефтегаза Виктор Иванович Муравленко, казались мне такими же символами могущества нашей страны, как создатель атомной промышленности Игорь Васильевич Курчатов или отец космического ракетостроения Сергей Павлович Королев. И это не было преувеличением. Нигде в мире не было таких запасов нефти и газа, нигде в мире не приходилось сталкиваться с такими трудностями при их разведке и освоении. Справиться с этим могли только выдающиеся люди.
Когда на другом конце телефонного провода раздался негромкий хрипловатый голос, я вздрогнул. Затем, перебарывая волнение, назвал себя и сказал, что хотел бы встретиться с начальником Главтюменгеологии. Эрвье сделал небольшую паузу и произнес:
— Приходите в два часа. Я вас жду.
Штаб тюменских геологов находился на центральной улице города недалеко от гостиницы «Заря». Ровно в два я был в кабинете его начальника. Эрвье оказался пожилым, совершенно седым человеком с коричневым, иссеченным глубокими морщинами лицом. Такие лица бывают у таежных охотников или... геологов. Протягивая мне сухую, жесткую ладонь, он приподнялся на стуле. Мы поздоровались. Я, по всей видимости, начал так жадно разглядывать его, что Эрвье, не выдержав, сказал:
— Я вас слушаю.
Я сел на стул, еще раз посмотрел на Эрвье, стараясь запомнить каждую морщинку на его лице, и спросил:
— Юрий Георгиевич, что представляет из себя Главтюменгеология? Что можно ожидать от работы геологов в ближайшее время? Или они уже открыли все, что можно открыть.
Эрвье достал папиросу, закурил, несколько раз глубоко затянулся и положил ее на край большой стеклянной пепельницы, стоявшей на столе.
— После открытия таких уникальных месторождений нефти, как Самотлорское, Мамонтовское, Усть-Балыкское, Федоровское, а также находящихся в Заполярье газовых гигантов Уренгоя, Медвежьего, Ямбургского многие думают, что поиск углеводородного сырья на территории Тюменской области можно если не прекратить вовсе, то во всяком случае ограничить, — сказал он. При этом мне показалось, что голос его начал скрипеть еще больше. Эрвье посмотрел на меня и продолжил: — Но если мы не будем вести опережающими темпами разведку, то очень скоро не сможем наращивать добычу нефти и газа. Промысловики всегда должны иметь под рукой резервные запасы. Только тогда можно работать, не заботясь о будущем. — Он протянул руку к папиросе, затянулся и снова положил ее на край пепельницы. Затем сказал: — Недавно на севере Сургутского района выявлено новое крупное месторождение нефти — Холмогорское. Это говорит о том, что Тюменское Приобье еще далеко не разведано. Я уверен, что здесь нас ждет немало открытий.
Я смотрел на Эрвье и мне казалось, что он и его кабинет высокого начальника взаимно исключают друг друга. Такой кабинет подходит ученому или чиновнику большого ранга, а Эрвье — человек природы. Даже внешний вид его скорее напоминает североамериканского индейца, а не кабинетного работника. Недаром на его лице запечатлелись и обские штормы, и заполярные вьюги. И мне показалось, что ему в этом кабинете тесно. Но он вдруг начал так говорить о геологии, что я замер.
— Мы еще не совсем ясно представляем себе структуру здешних залежей, —снова затянувшись папиросой, дребезжащим голосом сказал он. — В прошлом году на Южно-Сургутской площади была выявлена очень интересная нефтяная залежь, расположенная не в поднятии, а в виде гигантского песчаного клина, оказавшегося внутри глиняной ловушки. Таких месторождений может быть много, но у нас еще не отработаны надежные методы их поиска. Ни геологическая наука, ни мы, поисковики, пока не можем ответить и на вопрос, что представляет из себя так называемый Большой Салым, расположенный в Среднем Приобье. Вне зависимости от подземных поднятий и впадин недра здесь насыщены нефтью на площади, превышающей десять тысяч квадратных километров. Можете себе представить, что это такое? Первоначальный дебит многих скважин на Салыме свыше тысячи тонн нефти в сутки. Но после нескольких часов отбора он вдруг начинает резко падать. А когда скважина некоторое время отдохнет, все начинается сначала. Мы еще не сталкивались с подобным явлением и ученые тоже не могут пока понять механизм его действия. Предполагается, что запасы Салымского месторождения могут быть не меньше, чем на Самотлоре. Очень крупные залежи нефти могут находиться и в Заполярье. Но там тоже имеется своя специфика. Мы никак не можем пробурить и нормально испытать ни одну глубокую скважину на Уренгое. Ниже газовой залежи находятся пласты с аномально высоким давлением. Оно составляет многие сотни атмосфер. У нас нет оборудования, которое позволяло бы испытывать такие скважины. Но нефть там будет открыта, причем самого высокого качества.
Я слушал Эрвье, говорившего глуховатым, простуженным и оттого казавшимся дребезжащим голосом, смотрел, как он неторопливо курит папиросу, и думал о том, что вряд ли кому-то еще удастся совершить что-то подобное. Антарктиду открыли Лазарев и Беллинсгаузен, пролив между Азией и Америкой — Витус Беринг, отправленный в экспедицию российским императором Петром I, а сибирскую нефтегазоносную провинцию — Юрий Георгиевич Эрвье. Потом в Антарктиде побывали тысячи людей, через пролив проплыли тысячи кораблей, но имена первооткрывателей навсегда остались высеченными на скрижалях человеческой истории. Так будет и с севером Западной Сибири. Юрий Георгиевич не знал, о чем я думал, сидя перед ним. Он погасил папиросу и сказал:
— Я совершенно уверен в том, что значительные запасы нефти и особенно газа находятся на шельфе Карского моря. Это подтверждают месторождения, открытые на Ямале. Сейчас мы создали там нефтеразведочную экспедицию. Она работает на мысе Харасавэй. Так что дел в Тюменской области у нас еще очень много.
Он поднял глаза на висевшую на стене огромную геологическую карту Западно-Сибирской низменности. Мыс Харасавэй, расположенный на полуострове Ямал, находился на самом ее верху.
Я проследил за его взглядом и спросил:
— Юрий Георгиевич, а какие открытия оказались для вас самыми памятными?
Он отвернулся от карты, на секунду задумался, потом сказал:
— Первым, конечно, было Березовское. И не потому, что там произошла авария. После Березова изменилось отношение к нашей работе со стороны государственных органов. Вторым был Шаим. Мы доказали, что на севере Тюменской области имеются промышленные запасы нефти. — Он достал еще одну папиросу, не спеша размял ее, закурил и, выпустив дым, произнес: — И до конца жизни не забыть газовые фонтаны на Пур-Пе и в Тазовском.
Эрвье закрыл глаза, словно заново переживая события, случившиеся девять лет назад. Он точно помнил дату и день недели. И даже все детали тех событий. Было это в понедельник, 11 февраля.
…Телефонный звонок поднял его около часа дня из-за обеденного стола. Звонили с радиостанции.
— Юрий Георгиевич, — дрожащим голосом сказала радистка. — Вам только что пришла телеграмма из Салехарда. Я зачитаю. «11 февраля 4-45 скважине 101 Пурпейской площади глубине 773 метра произошел выброс перешедший открытый газовый фонтан тчк 5-30 вокруг буровой появились грифоны тчк 7-30 начался пожар тчк Затем из скважины выбросило пятидюймовый инструмент вышка деформировалась упала образуется кратер тчк Вместе газом выбрасывается много воды зпт жертв нет тчк Фонтан очень большой силы».
Радировал начальник объединения «Ямалнефтегазгеология» Вадим Бованенко. Несколько чувств сразу смешались в душе Эрвье. Первое, успокаивающее, что все обошлось без жертв. Второе, радостное — открыт новый газоносный район и, по всей видимости, очень крупный. Фонтанов такой силы на тюменской земле еще не было. И третий вопрос, словно гвоздь, ударивший в голову — почему же произошла беда?
Вылететь в Тарко-Сале, до которого от Тюмени свыше тысячи километров, удалось только на следующий день утром. Когда Эрвье вместе с пилотами шел к своему самолету ЛИ-2, его уже на летном поле догнал Быстрицкий, работавший теперь в Тюмени.
— Юрий Георгиевич, на Тазовской тоже беда, — задыхаясь, сказал он. — Только что в главк передали радиограмму начальника экспедиции Подшибякина о том, что там аварийный фонтан с пожаром.
Эрвье показалось, что в этот день на него свалились все беды мира. Он дал Быстрицкому необходимые распоряжения. А сам заторопился к самолету. За ним поспешил Николай Григорьев — специалист главка по укрощению аварийных скважин. Больше никого с собой в самолет Эрвье не взял.
— Если уж начинаются несчастья, они идут целой полосой, — сказал Эрвье, снова затянувшись и положив папиросу на край пепельницы. — Садиться пришлось на лед реки. Когда самолет коснулся лыжами занесенной снегом его поверхности, от удара треснула стойка шасси и мы послетали со своих сидений. Слава Богу, отделались легкими ушибами.
Буровая представляла собой необыкновенное зрелище. Газовый фонтан, вырываясь из нее, поднимался вертикально метров на пятьдесят, там вспыхивал, образуя клубящийся огненный шар, похожий на атомный гриб.
Ели и пихты, присыпанные снегом, мокро блестели, самые ближние к скважине уже дымились. Огромный кратер рос на глазах, продвигаясь к реке. Буровики спасали все, что можно было спасти, но ближе, чем метров на двести пятьдесят к горящей скважине нельзя было подойти. У края кратера дымились остатки гусеничного тягача и бывшая котельная. Эрвье понимал, что спасти уже ничего нельзя, надо было думать, как усмирять неуправляемый фонтан.
— Такие аварии ликвидируются одним способом, — глядя на меня, сказал Эрвье. — Сначала надо погасить факел. Затем смонтировать новую буровую, пробурить наклонную скважину так, чтобы она подошла к стволу аварийной и задавить фонтан тяжелым глинистым раствором. Для этого в раствор добавляют специальный утяжелитель — барит. Когда составили список необходимого оборудования и подсчитали его вес, оказалось, что он составляет 1700 тонн. Плюс еще шестьсот тонн горючего, необходимого для работы техники. В связи с тем, что никаких дорог до Тарко-Сале нет, завезти все это можно было только с помощью авиации. Тюменское управление гражданской авиации не смогло бы этого сделать, даже если бы переключило на наши перевозки весь свой авиапарк. Я не знал, что делать, но Александр Константинович Протозанов сказал: «Надо сообщить об аварии правительству и просить помощи у него. Своими силами нам здесь не справиться».
На следующий день телеграмма ушла в Москву, а Эрвье вместе со своим сопровождением отправился на вертолете в Тазовское. Там был такой же неуправляемый фонтан, что и на Пур-Пе, разница состояла лишь в том, что здесь не было кратера. Мастер по ликвидации аварий Николай Григорьев уже сделал свои расчеты. Надо было взрывом потушить пламя, установить на скважине необходимое оборудование и задавить ее тяжелым раствором. С его планом согласились. Через месяц авария в Тазовском была устранена.
А с горящей скважиной на Пур-Пе пришлось возиться почти полгода. Сразу после телеграммы Эрвье и Тюменского обкома партии Председатель Совета Министров РСФСР Г.И. Воронов распорядился оказать тюменцам необходимую помощь и выделить средства для покрытия расходов по ликвидации аварий. Для перевозки грузов были привлечены самолеты полярной авиации АН-12 и вертолеты МИ-6. Самолеты доставляли грузы в Тарко-Сале, вертолеты перебрасывали их на буровую. Когда смонтировали новую установку и пробурили наклонную скважину до ствола аварийной, в нее стали закачивать воду и вслед за ней тяжелый глинистый раствор. Расчет был на то, что, когда мощный напор воды достигнет аварийной скважины, давление в ней упадет до нуля. Тут и должен будет сыграть свою роль глинистый раствор. Но скважина не хотела усмиряться. Борьба с ней длилась несколько дней, пока люди не победили.
— Из этих аварий мы сделали два вывода, — сказал Эрвье. — Первый заключался в том, что мы вышли в район, где залегают крупнейшие газовые месторождения мира и нам надо быть готовыми к их разведке. Второй касался авиации. Мы научились пользоваться ею для доставки в Заполярье своих грузов.
Рассказ настолько захватил меня, что я не выдержал и сказал:
— Юрий Георгиевич, если в какой-нибудь нефтеразведочной экспедиции возникнет нештатная ситуация и вы полетите туда, возьмите меня с собой?
В его глазах промелькнул хитроватый огонек, он улыбнулся краешком губ и ответил:
— Лучше будет, если нам с вами никогда не придется сталкиваться с подобными вещами.
В Главтюменгеологии в то время поиск новых залежей топлива вели тридцать нефтеразведочных экспедиций. У геологов были свои научные подразделения, мощная база материально-технического снабжения. Под руководством Эрвье в общей сложности работало более пятидесяти тысяч человек. Ни одной крупной аварии после Пур-Пе и Тазовского в главке не было.
Первой моей заметкой, переданной в «Правду» из Тюмени, было сообщение о том, что геологи Тарко-Салинской экспедиции открыли новое месторождение нефти, которое назвали Тарасовским. Эрвье не было на месте, и я попросил прокомментировать это открытие Салманова.
Фарман Курбанович в отличие от своего начальника был очень эмоциональным человеком. С первых слов он начал разговаривать со мной на «ты» и я, сам не заметив этого, вдруг стал отвечать ему тем же. У Салманова было редкое качество моментально располагать людей к себе.
Выпускник Бакинского нефтяного института, он нашел себя в Сибири, женился на русской, и Сибирь стала его второй родиной. К тому времени, когда мы познакомились с ним, он уже был лауреатом Ленинской премии и Героем Социалистического Труда.
Говорил Салманов быстро, глотая слова, к тому же имел сильный кавказский акцент. Но слушать его всегда было интересно. Я спросил его о том, что означает для тюменских геологов открытие Тарасовского месторождения.
— То, о чем мы говорили всегда. Большая нефть есть не только в Среднем Приобье, но и на севере области. Именно у нас самая эффективная разведка во всей стране. Из трех скважин, пробуренных на тюменской земле, каждые две дают нефть или газ. Сюда и должны направляться основные ресурсы. К сожалению, мы работаем в условиях постоянного, острого дефицита. Это не только сдерживает разведку, но и не всегда позволяет нефтяникам вовремя вводить в эксплуатацию новые площади. Слетай к нашим геологам, посмотри, как они работают, — посоветовал Салманов.
Я послушался его совета. Побывал в Тарко-Сале, Уренгое, Тазовском. Проблемы у всех геологов Западной Сибири были одни. Им не хватало буровых установок, труб, транспортной техники, приспособленной для сибирского севера, нормальных бытовых условий. Но работали они, не щадя себя, и открывали одно месторождение за другим. Слава государства, его значение в мире пересиливало все остальное.
Получив номер газеты со своей первой заметкой, в которой под моей фамилией стояла короткая приписка «корр. «Правды», я не ощутил ни радости, ни гордости. Вместо этого почувствовал огромную ответственность, свалившуюся на плечи. Я вдруг понял, что теперь каждое мое слово будет рассматриваться словно под микроскопом. Ведь «Правда» — орган ЦК КПСС, а собственный корреспондент — ее официальный представитель на месте. Я, конечно, знал это и раньше. Но одно дело знать и совсем другое быть в шкуре этого корреспондента. Добиться уважения можно только хорошей работой.
Вскоре мне выпал случай побывать у начальника Главтюменнефтегаза Виктора Ивановича Муравленко. После моего звонка Виктор Иванович назначил мне время встречи, и я не без волнения отправился к нему.
Муравленко был в элегантном темном костюме, безукоризненной белой рубашке и хорошем галстуке. Его глаза хитровато блестели, и мне показалось, что я пришел в самое время. Когда настроение человека ничем не омрачено, с ним легче разговаривать. Так близко мне пришлось встретиться с ним впервые, и я невольно задержался на нем взглядом. Вблизи он выглядел совсем не таким, как с трибуны.
Я знал, что кроме всех титулов (лауреат Ленинской и Государственной премий, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета СССР нескольких созывов) он был еще и профессором. Это звание он получил в Куйбышевском нефтяном институте. В состав Главтюменнефтегаза в то время входило 148 организаций, разбросанных по всему Северу, в них работали свыше семидесяти пяти тысяч человек. Управлять таким гигантским коллективом мог только зубр. А Муравленко выглядел рафинированным интеллигентом, даже ладонь его, когда мы здоровались, показалась мягкой, совсем не похожей на рабочую. Но у него был проницательный взгляд и высокий лоб мыслителя. Этот взгляд невольно приковывал к себе внимание, за ним скрывалась большая и глубокая постоянная работа мысли.
Когда мы начали разговаривать, мне показалось, что Муравленко помнит буквально все. Он знал ежесуточную добычу каждого нефтегазодобывающего управления, проходку скважин каждого управления буровых работ, знал по имени каждого бурового мастера, начальника участка и еще многие сотни, а, может быть, и тысячи других людей. За все время разговора Муравленко ни разу не взял в руки ни одной бумажки с цифрами. Он жил делами главка, рабочий пульс громадного нефтегазового комплекса стучал в его жилах, наполнял сердце. Он гордился тем, что мог сделать в Тюмени.
— Всего девять лет потребовалось нам, чтобы выйти на стомиллионный рубеж добычи, — сказал Виктор Иванович и, положив на стол ладони, посмотрел на меня. — Ни один нефтедобывающий район страны не знает таких темпов. До конца года мы добудем еще шестнадцать миллионов тонн. За эти девять лет мы ввели в разработку пятнадцать месторождений. Самое крупное из них — Самотлор. Он даст в этом году 61,5 миллиона тонн нефти.
— Каким образом это удалось сделать? — спросил я. — Ведь на Севере до сих пор нет дорог, не построены города, нефтепромыслы напоминают крошечные островки в океане болот. Есть ли примеры чего-либо подобного в других странах?
Муравленко, вскинув брови, даже удивился этому вопросу. Немного наклонил голову, помедлил и сказал:
— Примеров нет. Прецедент подобного освоения впервые в мировой практике создаем мы. Это очень трудно потому, что приходится делать все одновременно. Строить города и дороги, прокладывать линии электропередачи и трубопроводы, обустраивать нефтяные месторождения. Правительство выделяет нам большие ресурсы. Детали домов в Сургут, Нижневартовск, Нефтеюганск везут из Минска, Ленинграда, Перми и других городов. На нас работают сотни заводов и многие тысячи людей по всей стране. Но все это могло бы пойти прахом, если бы у нас не был создан хороший, целеустремленный коллектив. Поговорите с нашими людьми. Они приехали сюда из Поволжья, Ставрополья, Украины, Белоруссии. Приехали на наш Север потому, что им здесь интересно. К нам каждый день приходят десятки писем со всех концов страны с просьбой принять на работу.
— Скажите, это правда, что, когда Косыгин приезжал сюда, вы попросили его ежегодно выделять для продажи нефтяникам две тысячи легковых автомобилей? — спросил я.
— Да, обращался, — просто ответил Муравленко. — В прошлом году Алексей Николаевич был у нас в Тюмени, рассказывал о том, как в Тольятти пустили крупнейший в стране завод по производству легковых автомобилей. Я спросил его: «А нельзя ли сделать так, чтобы эти автомобили без всякой очереди могли покупать тюменские нефтяники?» «Пишите письмо», — сказал Косыгин. Письмо было уже написано. Я достал его из кармана и протянул ему. И вопрос был решен.
Муравленко умел ценить труд каждого человека и умел заботиться о людях. И они отвечали ему тем же. Он был крупнейшим организатором производства, видел все проблемы, знал, с какой надо начинать, чтобы быстрее добиться конечного результата. В нефтедобыче это была проходка скважин. Поэтому, говоря о стомиллионной тонне добытой нефти, он первым делом упомянул буровиков.
— В нефтяном Приобье самая высокая скорость проходки скважин на бригаду, — сказал Муравленко. — Мы широко применяем кустовое бурение, автоматику и телемеханику промыслов, вместе со строителями внедряем метод блочных конструкций. Он намного сокращает сроки возведения объектов. Время для нас — главный критерий эффективности. Его постоянно не хватает.
Мне показалось, что Муравленко торопил сам себя. Стомиллионная тонна нефти с начала года лишь рубеж на пути к еще более высокой цели. Ее добычу надо было увеличить и в два, и в три раза. Страна остро нуждалась в этом. Муравленко более, чем кто-либо, знал ситуацию. Он не только постоянно встречался, но и дружил с Председателем Госплана СССР Николаем Константиновичем Байбаковым, неоднократно бывал у Косыгина. У него были громадные планы, и для их завершения он установил предельно сжатые сроки.
Я торопливо заносил в блокнот все, что говорил начальник Главтюменнефтегаза. Вернувшись в гостиницу, перечитал блокнот и сел писать материал в газету под рубрику «Факт и комментарий». Под этой рубрикой в «Правде» шли самые оперативные корреспонденции с места события. Закончив писать, тут же вызвал стенографистку и передал материал в редакцию. На следующий день он был опубликован в «Правде». Когда я увидел его, мне показалось, что у меня за спиной вырастают крылышки. Материал был не только заметным, но и сверхоперативным. Из всех средств массовой информации «Правда» первой сообщила о том, что тюменские нефтяники добыли с начала года стомиллионную тонну топлива. Мои коллеги из других изданий, в том числе ТАСС, проспали это событие. За что и получили нахлобучку от своих редакций. Некоторые из них, стараясь выскочить с новостью раньше остальных, иногда передавали сообщения о событиях, которые еще не наступили. Чем вызывали резкое раздражение обкома партии.

...