Все в это утро казалось легким, прозрачным, пронизанным солнечным светом. Москва только просыпалась, ее широкие улицы еще не обрели привычного гомона и суеты. На Кутузовском проспекте навстречу попадались лишь поливальные машины, издали похожие на божьих коровок с длинными, словно нарисованными, усами водяных струй. Солнечные лучи высекали из них радугу, и от этого усы казались разноцветными. Редкие легковушки проносились стремительно, как снаряды, обдавая шипящим свистом. Наш «Запорожец» упорно тарахтел, не обращая на них внимания.
Валера сосредоточенно смотрел на дорогу. Справа от него, закрывая мне широкими плечами почти весь обзор, сидел Гена. Он еле уместился на сиденье и при каждом встряхивании пригибал голову, чтобы не стукнуться о крышу. Сегодняшнюю поездку устроил Валера. Когда я позвонил ему, чтобы сообщить о своем приезде, Валера радостно закричал в трубку:
— Старик, давай завтра же рванем на Генкину дачу и хотя бы один день проведем без баб. Они мне надоели до жути.
— Ты думаешь, это будет интересно? — спросил я, немного удивившись. Женщины мне никогда не мешали.
— А ты разве еще не женат? — Валера настороженно задышал в трубку.
— Пока нет. А что?
— Бабы только портят мужскую кампанию, — сухо сказал Валера, заканчивая разговор. — В восемь ноль-ноль я буду у вас.
Я пожал плечами и растерянно посмотрел на Гену. Мне показалось, что бабы здесь не причем. Наоборот, жизнь без них не только скучна, но и бессмысленна.
У Валеры жена манекенщица. Я ее никогда не видел, но женщин ее типа хорошо представлял. Это только на телеэкране они выглядят красавицами. А так почти каждая под два метра ростом, с выпирающими ключицами, насквозь пропитанная дезодорантами, давно убившими в ней всякие запахи плоти, и при всем том избалованная вниманием публики. Мне казалось, что в жизни эти женщины всегда должны быть капризными. Такую не поносишь на руках… Может быть, поэтому Валера и мучается.
— Пригласил на дачу? — спросил Гена, протягивая руку к телефонной трубке, которую я все еще держал в ладони.
Я кивнул. Он положил трубку на телефонный аппарат и сказал, странно улыбаясь:
— Мы с ним давно хотели устроить шашлычки. А теперь появился железный повод.
Я понял, что речь идет обо мне.
Гена, как и я, тоже с Алтая. Когда-то начинали работать в одной газете. Но затем я уехал на север за туманом и за запахом тайги, как поется в одной песне. А он, будучи талантливым газетчиком, стал разрабатывать свою журналистскую штольню. Написав несколько материалов в ведущую газету страны, Гена крупно заявил о себе. Его взяли собкором по сибирской зоне. А вскоре он оказался в Москве уже в качестве специального корреспондента при секретариате редакции.
Валера по профессии зубной врач. После окончания московского медицинского института его направили работать на Алтай в сельскую больницу. Там он исполнял обязанности не только стоматолога, но и терапевта, и лора, и кого-то еще. Но и при такой занятости умудрялся писать стихи и приносить их нам в редакцию. В редакции мы и познакомились.
Отработав положенный после института срок, Валера вернулся в Москву. Защитил кандидатскую, затем докторскую диссертации и сейчас возглавлял кафедру челюстной хирургии в медицинском институте и одновременно заведовал отделением крупной больницы. С Геной они общались постоянно, а я во время своих кратковременных наездов в Москву у Валеры ни разу не был.
— О шашлычках думаете? — спросил Валера, повернувшись ко мне и, не дожидаясь ответа, сказал: — Я хочу вас угостить кое-чем получше. У меня в багажнике великолепная говядина.
Он хотел сказать что-то еще, но сзади рявкнул клаксон автомобиля. Валера отвернулся от меня и сосредоточился на дороге. Иномарка, шедшая сзади, обогнала нас и стала стремительно удаляться. Мы проезжали Триумфальную арку, около которой постоянно дежурили гаишники. За ней легко было спрятаться, чтобы выловить жертву. Дорогие иномарки гаишники не останавливали. Я оглянулся и прочитал высеченную на арке фразу, с которой Кутузов обратился к своей армии после разгрома Наполеона. «Вы кровию своею спасли Отечество, доблестные, победоносные войска». Гена, изредка смотревший в переднее зеркальце, перехватил мой взгляд, заметил:
— После таких слов последний солдат отдаст свою жизнь за маршала.
— Сейчас и солдаты измельчали, и маршалы совсем не те, — сказал я, поудобнее располагаясь на сидении. Комфорта в «Запорожце» все-таки маловато. — Посмотришь по телевизору на этого заморыша — нынешнего министра обороны — и тоска берет. Суслик в очках.
— Придет время испытаний, появятся и маршалы, и солдаты, — не оборачиваясь, сказал Гена.
— Ну вот. Стоит встретиться двум русским и весь треп только о политике, — вмешался в разговор Валера.
Мы замолчали. По обеим сторонам шоссе еще мелькали многоэтажные здания, но это уже была окраина Москвы. Вскоре Валера свернул на проселочную дорогу, мы выехали в поле, за которым виднелся лес. Поле было засеяно пшеницей. Ее сизоватые со светлым отливом стебли уже выбросили колос, в котором, притаившись, наливалось зерно. Мы пересекли поле и оказались в роскошном смешанном лесу. Кряжистые дубы с глянцеватой резной листвой росли здесь вперемешку с липами и рельефно выделявшимися темными, остроконечными пирамидами елей, увешанных гирляндами светло коричневых шишек. Вскоре по обе стороны дороги потянулись ограды, за которыми замелькали одноэтажные деревянные дома с просторными застекленными верандами, какие строили до войны так называемому комсоставу. Почти все они были обшиты рейкой и выкрашены в зеленый или светло голубой цвет. На некоторых домах краска выцвела и потрескалась.
— Ну вот и мое бунгало, — сказал Гена, показывая на домик, расположенный в глубине.
Валера остановил машину. Мы выбрались из «Запорожца», забрали сумки с провиантом и, открыв жалобно скрипнувшую калитку, направились к дому. Усадьба перед ним была запущенной. Трава поднялась почти по пояс, вдоль дорожки росли яблони, на которых торчали похожие на протезы старые высохшие ветки.
— Специально оставляю все в нетронутом виде, — сказал Гена, пнув в траву валявшийся на дороге сучок. — Пусть все растет, как в дикой природе.
Валера сморщился, глядя на неприбранную территорию, и заметил:
— Дикая природа — великолепно. Но стриженый газончик перед дачным домом все-таки лучше.
Гена не ответил. Мы уже подходили к углу дома, когда входная дверь распахнулась, и на пороге показалась босая взлохмаченная девчонка с прелестными голыми ногами, одетая в мужскую рубашку. Став в дверном проеме, она сцепила над головой руки, и потянулась, приподнимаясь на цыпочках. Рубашка задралась, обнажая крохотные белые трусики, которые больше подчеркивали, чем скрывали женскую тайну. Издав легкий стон, девчонка увидела нас, испуганно вскрикнув, присела, натягивая на колени рубашку, потом вскочила и скрылась в доме.
— Вот это да, — сказал Валера и посмотрел на Гену.
Тот улыбнулся короткой ироничной улыбкой и спросил:
— А ты в эти годы был другим?
— Почему в эти? — пожал плечами Валера. — Я и сейчас еще не постарел.
Дверь снова открылась, и теперь на пороге появился парень. Высокий, стройный, в заношенных джинсах и чистенькой, аккуратно сидящей на нем темно синей футболке. Кивнув всем сразу, он напустился на Гену:
— Ты чего не предупредил, что приедешь? Да еще с гостями. Человека чуть заикой не сделали.
Это был сын Гены Андрей, студент второго курса МГУ.
— Так вот почему ты не ночевал дома? — спросил Гена, изображая из себя сурового родителя.
— А что? — Андрей напрягся и настороженно посмотрел на отца.
— Закурить дай, — сказал Гена, стараясь изобразить на лице суровость.
Андрей вытащил из заднего кармана джинсов пачку сигарет, протянул отцу. Гена достал сигарету, долго разминал ее толстыми, неуклюжими пальцами, исподлобья глядя на сына, положил пачку к себе в карман и сказал:
— Молодой еще разговаривать таким тоном со старшими.
Его взгляд сразу смягчился и я понял, что на этом воспитание сына закончилось. Гена затянулся сигаретой, выпустил дым сразу из обеих ноздрей, обвел взглядом поляну перед домом и, не глядя на Андрея, заметил:
— Поляну бы хоть выкосил. Заросла вся, смотреть противно.
— Да я собирался, но времени не было. — Андрей облегченно вздохнул и оперся плечом о дверной косяк.
– Естественно, у тебя со временем напряженка, — вкладывая в слова как можно больше сарказма, сказал Гена. — Когда такими делами займешься, ничто другое на ум не идет.
– Ладно уж, — Андрей опустил голову, ковырнул носком кроссовки порог.
– Чего ладно?.. Доставай дрова и разжигай мангал. Жрать, поди, хочешь?
— Вообще-то не мешало бы...
Гене расхотелось заходить в дом, и он повел нас на поляну. В траве под яблоней, на нижней ветке которой висело несколько небольших зеленых яблок, стоял мангал. На его дне в серой рассыпчатой золе лежали черные головешки. Сразу за мангалом был сколоченный из некрашенных досок стол, по его бокам — две скамейки. Андрей сунул в головешки бумагу, принес целую охапку коротеньких осиновых чурочек, положил их сверху и поджег. Из мангала потянул тонкий, сизый дымок.
— Ты тут последи, — обратился Андрей к отцу, кивнув в сторону мангала. — А я пойду успокою.
Гена заглянул в мангал, где уже начал разгораться огонь, затем достал из сумки большую темную бутылку и ворчливо заметил:
— Ну и дети пошли... Хуже родителей. — Повертел бутылку в руке, прочитал вслух название: «Бордолино» и сказал, пожимая плечами: — Не могу понять. То ли это от слова «бардак», то ли еще от чего-то?
— От «бордо», кержак неотесанный. — Валера протянул руку, взял у него бутылку. Внимательно рассмотрел этикетку и сказал, словно изрек истину: — Во Франции это вино называется «бордо», в Италии — «Бордолино». Ты разве не видишь, что оно итальянское?
— Я думал, что они делают специальное вино для бардаков, — Гена пошарил в сумке и передал ее Валере. — Не могу найти штопор. Ты пока открывай бутылку, а я сейчас.
Опустив голову и глядя под ноги, он медленно пошел по поляне, словно пытался отыскать потерянную вещь. Гена был толстым и неуклюжим, но не из-за своей полноты, а из-за постоянно мучивших его приступов остеохандроза. Когда ему нужно было оглянуться, он не поворачивал голову, как это делает каждый человек, а разворачивался всем корпусом. Точно также и с наклонами. Если требовалось завязать шнурок на ботинке, он ставил ногу на стул или опускался на колено. Остеохандроз он подхватил на Севере, когда плавал мотористом на катере по великой реке Лене. Осматривая поляну взглядом опытного следопыта, Гена опустился на колено и, раздвигая траву руками, стал что-то искать в ней.
— А ведь выросла, — радостно воскликнул он, приподнимаясь с земли. В его руке было несколько редисок.
Гена ополоснул редиски в бочке, стоявшей под водостоком на углу дома, и подошел к нам. Валера все так же разглядывал этикетку на бутылке.
— Ты что, до сих пор не открыл? — удивился Гена, отрывая у редиски зеленую ботву.
— Что, прямо сейчас и начнем? — спросил Валера, ставя бутылку на стол. — Мы ведь мясо еще даже не начали жарить.
— Перед хорошей закуской нужна разминка, — философски заметил Гена. — Ищи штопор и открывай.
«Бордолино» оказалось приятным, чуть терпким вином с густым ароматом спелого темного винограда. Валера отпил маленький глоток, почмокал губами и махом выпил все, что оставалось в стакане. Взял за хвостик редиску, покрутил ее перед глазами, понюхал и обратился ко мне: — Ну, давай, Иван, рассказывай, как там у тебя на Алтае.
Гена прыснул.
— Ты что? — обозлился Валера. — Я человека сто лет не видел. Мне же интересно, что у него. Знаю, что написал несколько вещей. Кое-что издал.
— Я не об этом, — сказал Гена, сдерживая смешок. — Ты эту редиску нюхал, как влюбленный студент розу. А с Иваном начал говорить, словно следователь на допросе.
— А ну тебя, — махнул рукой Валера. — Ты всегда за что-нибудь зацепишься.
— Тоже мне интеллигент. — Гена подошел к мангалу, пошевелил стоявшим около него железным прутом дрова. — Скоро мясо жарить можно будет.
— А что на Алтае? — сказал я, повернувшись к Валере. — Жизнь такая же, как и везде. Каждый выкручивается, как может.
— Но у тебя настроение творческое, а я стихи давно забросил.
— Последняя вещь написалась сама собой, — сказал я. — Я к ней не готовился. Просто взяла и выплеснулась на бумагу, как будто ждала момента.
— Да... — Валера положил редиску рядом с бутылкой недопитого нами вина. — А я пять лет назад докторскую защитил. Сейчас имею свою клинику.
— Горжусь, что у меня такие друзья, — совершенно искренне сказал я.
— Да ладно тебе, — сморщился Валера. — Нашел чем гордиться.
— Нет, я абсолютно серьезно. У меня бы не хватило мозгов стать доктором.
— Ты лучше расскажи, как писателей лечишь, — попросил Гена.
— А чего рассказывать. Пломбировал как-то зубы Солоухину, а потом Евтушенко.
— Вот про них и расскажи, — настаивал Гена.
Валера ухмыльнулся, достал носовой платок, вытер им редиску, откусил маленький кусочек, пожевал его на передних зубах.
— Пломбу ведь в раз не поставишь. Сначала надо подготовить дупло, успокоить нерв, а на второй заход уже ставить пломбу. И вот когда пришел ко мне на второй прием Солоухин, в руках у него была сумочка. Он ее открыл и поставил на стол банку рыжиков. Я поднял руки кверху и категорически заявил: «Никаких подарков от своих пациентов не беру». А Солоухин спокойно, негромким таким басом говорит с ударением на «о»: «Нет уж, возьмите, Валерий Александрович, а то я у вас пломбу ставить не буду. К другому врачу пойду. Я эти рыжики у себя на Владимирщине собственноручно собирал». Мне ничего не оставалось, как взять. «Спасибо, говорю, Владимир Алексеевич, но в следующий раз приходите без подарков. Я вас за книги, не за грибы люблю». Банку эту до сих пор держу в книжном шкафу. Может, музею какому пригодится.
— И на этом закончилось? — спросил я.
— Почему? Еще раз приходил лечить зубы. И снова принес грибы. На этот раз белые.
— А Евтушенко?
— Вот ведь какие разные люди, — сказал Валера, словно до сих пор не мог скрыть удивления. — Солоухина лечил, у того ни один мускул не дрогнул. А к Евтушенке подступиться было страшно — весь на нервах. То ли от природы такой, то ли сам себя издергал. Так и ушел молча. Только глазами на меня зыркнул, словно запомнить лучше хотел.
— Сейчас живет в Нью-Йорке, ест американскую колбасу, — сказал я.
— Его с этой колбасы когда-нибудь прохватит, — заметил Гена.
— Да нет, — сказал Валера, наклоняясь к сумке. — У него великолепная приспособляемость. Он переварит, что угодно.
Валера достал завернутое в пакет мясо и обратился к Гене:
— Где у тебя специи?
— Ну вот видишь, — сказал я. — Это же хороший сюжет для рассказа. Напиши.
— Дарю его тебе. — Валера улыбнулся и торопливо, словно боясь, что я откажусь, добавил: — Нет, нет, на самом деле.
Затем он вытряхнул мясо из пакета на стол, нарезал его поперек волокон не очень толстыми пластиками, посыпал сверху специями и положил несколько пластиков на решетку над мангалом. Мясо зашипело, от мангала потянуло приятным ароматом.
— На востоке мясо всегда готовит мужчина, — сказал Валера, приподняв длинной двухрожковой вилкой один пластик и посмотрев не начал ли он пригорать.
— Восток для меня загадка, — сказал я. — Я никогда не был на Востоке.
— Запад есть Запад, Восток есть Восток и никогда им не быть вместе, — процитировал Валера Редьярда Киплинга, переворачивая мясо.
Из дома вышел Андрей, потянул носом ароматный запах и спросил, обращаясь к отцу:
— Можно и нам перекусить?
— Зови, — Гена кивнул в сторону открытой двери.
Андрей направился за подружкой, а Валера стал складывать на специальную дощечку первые подрумянившиеся куски мяса. Гена между тем нарезал хлеб, достал из сумки огурцы и помидоры, два пучка невесть откуда оказавшейся в Москве черемши.
— Прямо пир какой-то, — сказал я, вытягивая из пучка черемшину.
— Старик, когда мы виделись последний раз? — обратился ко мне Валера.
— Лет пятнадцать назад, — ответил я. — Кстати, когда ты возьмешься за стихи?
— Наверное, никогда, — Валера пожал плечами и я увидел в его глазах печаль.
Гена разлил в стаканы вино, поднял свой и сказал:
— За тебя, Иван. Если бы не ты, мы с Валеркой не выбрались бы на природу еще сто лет. И за процветание земли сибирской. Мы все вышли оттуда.
Мясо оказалось сочным и нежным на вкус. Я сказал об этом Валере.
— Я же говорю, что мясо должны готовить мужчины, — заметил он. — Ввязалась бы в это дело баба, обязательно испортила бы.
— Женщина — украшение нашей жизни, — сказал я.
В это время за соседней оградой раздался звонкий смех. Мы с удивлением развернулись в ту сторону, подумав, что смеются над нами. Оказалось, ошиблись. Яркая молодая женщина, похожая на Аксинью из «Тихого Дона», подоткнув края юбки за пояс, гонялась за шустрым котенком, который перескакивал с грядки на грядку. Пока она огибала их, он убегал еще дальше.
— Я тебе! — грозилась хозяйка, но было видно, что погоня веселила ее.
Мы многозначительно переглянулись. У соседки были длинные, стройные загорелые ноги. Дольше всех взгляд на ней задержал Валера.
— Да, — сказал я, покачав головой. — Еще какое украшение...
— Но к такому блюду ее подпускать все равно нельзя, — настойчиво повторил Валера.
В двери дома показались Андрей с подружкой. Она нерешительно остановилась у порога, но Андрей взял ее за руку и потянул за собой. Девушка была в джинсах и голубой футболке с коротким рукавом. На Андрее — клетчатая рубашка, в которой мы видели его подружку, когда она потягивалась на пороге. Гена уже отмяк и, улыбнувшись, поманил ее рукой:
— Иди, иди сюда, мы тебя не съедим.
Девушка оказалась красивой. Ее шелковистые пепельные волосы были стянуты на затылке в узел, придавая лицу серьезность. Строгие светло карие глаза смотрели на нас с пытливой настороженностью. Сочные ярко красные губы были чуть приоткрыты. Футболка плотно обтягивала тонкую гибкую фигуру. Мы невольно засмотрелись на девушку, и это еще больше смутило ее. Она подошла, не отпуская руки Андрея.
— Надо познакомиться, — предложил Гена, глядя в ее настороженные глаза. — Как зовут меня, ты наверняка знаешь. А это мои друзья Иван Васильевич и Валерий Александрович.
— Наташа, — произнесла девушка и, чуть согнув колени, сделала маленький реверанс. Мне показалось, что ее колени могут заскрипеть, настолько она была напряжена.
Гена достал из сумки вторую бутылку, со звонким хлопком вытащил из нее пробку.
— Мне больше не наливай, — сказал Валера, накрывая ладонью стакан. — Иначе я вас не довезу, схватит милиция.
Гена исподлобья посмотрел на него, и Валера нерешительно убрал руку. Гена плеснул доктору вина, налил немного Андрею и Наташе. Мою и свою тару наполнил до краев. Повернулся к девушке и сказал:
— За тебя, Наташа. Ты для нас, как приятное воспоминание молодости.
— Почему воспоминание? — спросила она, и ее глаза сразу просветлели, словно в них растаяли льдинки.
— Потому что мы для таких, как ты, уже дяденьки.
Она сдержанно улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, и взяла в руку стакан с вином. Андрей положил на хлеб кусок мяса, на мясо несколько черемшин и протянул бутерброд подруге. Мы выпили и принялись за еду.
— Вы когда домой? — спросил Андрей, обратившись к отцу.
— По всей видимости, ближе к вечеру. А что?
Андрей пожал плечами и протянул руку к мясу. Гена взял бутылку и обвел всех взглядом, словно спрашивая, наливать еще или нет. Молодые пить больше не захотели. Валера — тоже, сославшись на свои шоферские обязанности. Поэтому вторую бутылку бордолино допили мы с Геной. Он все время поглядывал за ограду, да и я украдкой бросал туда взгляд.
Женщина действительно была хороша: темные, забранные в пучок волосы, гибкое загорелое тело, красивые ноги, а, главное, улыбчивое, выразительное лицо с большими живыми глазами. Теперь она оказалась совсем рядом. Переносила тонкий шланг, зажав его конец пальцем. Вода под большим напором брызгала из него, как из лейки. Разворачиваясь, соседка обдала тонкой струей нас и снова звонко рассмеялась. И тут же, немного рисуясь, сказала:
— Ой, простите, пожалуйста.
Гена слегка смутился, но поспешил ее успокоить:
— За что? Это вам спасибо... Может быть, с нами на шашлычки? — Он показал рукой на стол.
— Да нет, — засмеялась соседка. Как-нибудь в следующий раз... — Она потянула шланг к дому, намереваясь полить аккуратно подстриженную поляну.
— Вот же черт, — сказал Валера, не сводя взгляда с соседки, и стукнул себя ладонью по лбу. — У Ольги сегодня день рождения, а я ее забыл поздравить. В понедельник будет неудобно.
— У какой Ольги? — спросил я, увидев, что Валеру искренне расстроила его забывчивость.
— У моей старшей медсестры.
В понедельник подаришь ей цветы, и она все простит, — сказал Гена. — Цветы искупают перед женщинами все грехи.
— Да нет, — качнул головой Валера. — Придется заехать.
Он снова бросил взгляд за ограду, за которой женщина, поливая газон, время от времени с любопытством поглядывала на нас.
Гена объяснил, что видит ее впервые. Дачу недавно продали, и с новыми хозяевами он еще не познакомился.
Вскоре женщина скрылась в доме, Андрей со своей прелестной подружкой пошли погулять по лесу. Только мы остались одни. Но наше настроение стало совсем другим.
Не знаю, кто первым сказал, что красивее женщины Богу не удалось сотворить ничего, но это правда. Любой мужчина, увидев красивую женщину, обязательно обернется, когда она пройдет мимо. На женскую красоту нельзя не обратить внимания. Ничего совершеннее в природе нет.
С уходом женщин мы ощутили в душе странную пустоту. Они унесли атмосферу, которая придавала нашему застолью смысл. Уж лучше бы соседка продолжала ходить по своей ограде.
Гена протянул руку, сорвал с ветки зеленое яблоко, откусил и сморщился и, скривив лицо, неожиданно произнес:
— Нет, мужики, что хотите, а без баб скучно, — и бросил взгляд в сторону соседской дачи.
— Надо же, как она испортила настроение, — заметил Валера.
— Не испортила, а приподняла, — поправил я.
— Такое соседство не легко выдержать, — тяжело вздохнув, сказал Гена и снова посмотрел на дверь, за которой скрылась новая хозяйка дачи. Потом перевел глаза на бутылку и произнес, не обращаясь ни к кому:
— А может, нам присоединиться к какой-нибудь компании?
Я пропустил его слова мимо ушей и повернулся к Валере.
— Нет, в самом деле, — продолжал гнуть свое Гена. Он положил Валере руку на плечо: — Так ты говоришь, что у твоей медсестры день рождения?
— Ну и что? — сказал Валера, насторожившись.
— Она красивая? — Гена повел глазами в сторону соседской дачи.
— Даже красивее.
— Да ты что? — невольно вырвалось у меня.
— А у тебя-то что глазки забегали? — удивился Валера, освобождая плечо от Гениной руки.
— Едем к твоей медсестре! — сказал Гена тоном, каким обычно заканчивают долго затянувшееся обсуждение.
— Ты серьезно? — Валера даже отступил в сторону, чтобы получше рассмотреть приятеля.. — Как же ты себе это представляешь? Я вас привезу, заведу в общежитие и скажу: девочки, обслужите вот этих пациентов?
— Ну зачем так грубо? — досадливо сморщился Гена. — Ты же знаешь, мы с Иваном интеллигентные люди. Нам нужен не секс, а общение. Вот она ушла, — Гена кивнул в сторону соседки, — и мы оказались, как три казанских сироты. Ты нас привези к своим медсестрам как бы случайно, спроси, нет ли у них чистого стаканчика, а все остальное мы сделаем сами.
— Я бы выпил кофейку, — сказал Валера, нервно вздохнув. Он уже не мог скрыть явного беспокойства.
— Сходи в дом и включи кипятильник. — Гена показал рукой на приоткрытую дверь. — Кофе в шкафу. А мы с Иваном выпьем вина.
Валера пошел в дом, а Гена налил вина себе и мне. За долгие годы знакомства я хорошо изучил его. Он был из тех людей, которые если работали, то до одурения, а если отдыхали, то так, чтобы вместе с ними гуляла вся деревня. Я чувствовал, что Гене потребовался кураж в самом хорошем смысле этого слова. Ему надоели серьезные разговоры и захотелось в компанию, о которой он мог бы сказать словами классика: «И все бы слушал этот лепет, все б эти ножки целовал». Откровенно говоря, я тоже не имел ничего против такой компании. Хмель уже ударил Гене в голову, он слегка качнулся и, протянув мне стакан, сказал:
— У Валерки же целое общежитие медсестер. Я не знаю, чего он так артачится.
— Не принял всерьез, — сказал я. — Да и уважаемый он человек — все таки доктор наук. А мы предлагаем ему организовать в собственном общежитии бордель.
— Ничего ты не понимаешь, Иван. — Гена отпил глоток вина и поставил стакан на стол — Праздник надо устраивать, когда этого просит душа. Валерка слишком рационален. А жизнь нельзя разложить по полочкам. Она непредсказуема. Я правильно говорю? — обратился он к Валере, который появился в дверях дома с чайной чашкой в руке.
— Я не знаю, о чем вы тут беседовали. — Валера подошел к нам и поставил на стол чашку, от которой поднимался приятный кофейный аромат.
— Я говорю, что у Ивана выходит в Чехии книга и это надо отпраздновать. — Гена снова взял стакан с вином, но пить не стал.
— Это правда? — удивился Валера, повернувшись ко мне. — Ты ничего об этом не говорил.
— Посчитал неудобным хвалиться. — Я отпил несколько глотков вина, которое уже не казалось мне таким приятным, как вначале.
— У тебя действительно выходит книга за границей? — не унимался Валера.
— Я здесь, в общем-то, не при чем, — сказал я. — Просто удачно сложились обстоятельства. Два издательства по предварительной договоренности обменялись рукописями. Моя в Праге понравилась.
— Вот черт, за это и я бы выпил. — Валера посмотрел на свой стакан.
Гена тут же попытался налить в него вина, но Валера запротестовал:
— Не наливай. Иначе я вас не довезу.
— Слушай, старик, — Гена взял чашку с кофе и протянул ее Валере. — Допивай свое пойло и вези нас к сестричкам.
— Ну и упрямый же ты. Зачем это тебе? — Валера взял у него чашку и снова поставил на стол.
— Душа просит.
Гена стоял на своем, и Валера посмотрел на меня — может быть, я одумался? Он, очевидно, считал, что я еще совсем трезв, и мы вместе удержим закуражившегося друга. Но до меня вдруг дошло, что, может, Гена и не зря затевает все это? Может, в этом что-то есть, если он с такой настойчивостью рвется в общежитие? Я допил свое вино и молча поставил стакан на стол.
— Но это же безумно далеко, — взмолился Валера, поняв, что все пути отступления для него отрезаны. — И, потом, стыд-то какой! Заведующий клиникой вваливается с пьяными друзьями в женское общежитие. Другое дело, если бы я был один.
— Старик, — сказал Гена и строго посмотрел на Валеру. — Ты нас разочаровываешь.
Валера растерянно моргал, глядя на меня. Он все еще ожидал заступничества. Но я уже был на стороне Гены.
— Где это? — спросил я.
— На Шоссе Энтузиастов, — жалобно произнес Валера. — Мы туда доберемся не раньше вечера.
Я понял, что он сдался. Валера допил кофе и помог нам побыстрее прибрать со стола.
— По дороге заедем за выпивкой, — сказал Гена. — Валера молча кивнул.

2

На вахте в общежитии за столом застекленной конторки сидела круглолицая девушка со вздернутым носом, усыпанным конопушками. Ее голова была повязана цветастым шелковым платком, под которым бугрились бигуди. Увидев Валеру, девушка высунулась в окошечко и услужливо спросила:
— Вам кого, Валерий Александрович?
— Олю Никоненко. Она на каком живет?
— На шестом, Валерий Александрович. В двадцать восьмой квартире.
Гена нажал на кнопку лифта, мы по одному вошли в кабину и вскоре оказались на шестом этаже. Из-за дверей двадцать восьмой комнаты доносился смех. Валера предупредил нас, что мы заглянем к Ольге только на минуту. Он поздравит ее и заодно посмотрит, как живут медсестры. Надо же начальнику хотя бы раз побывать в своем общежитии. Он сухо, почти официально потребовал от нас вести себя в высшей степени пристойно. Никаких плоских шуточек, никаких откровенных ухаживаний. Мы ни на минуту не должны забывать, что это не девушки для флирта, а медицинские сестры одной из самых престижных в городе больниц. Чтобы выглядеть респектабельнее, я купил большой букет гвоздик. Гена держал в руках сумку с вином и закуской. На чужие именины без подарков не заявляются.
Валера несколько раз кашлянул в кулак перед дверью, словно прочищал горло перед выходом на сцену, вытер ноги о половичок и нажал на кнопку звонка. Мне даже показалось, что в этот момент он зажмурился от страха. Я только сейчас по-настоящему оценил его поступок. Ради друзей он шел с открытой грудью на обнаженную шпагу.
В комнате послышался смех, затем дробный стук женских каблучков и дверь отворилась. На пороге появилась жгучая брюнетка лет тридцати с блестящими от помады густо накрашенными губами и колючими, схваченными тушью, словно клеем, ресницами. Увидев Валеру, она всплеснула руками и закричала:
— Девчонки! Кто к нам сегодня пришел!
Из-за ее спины тут же высунулись две мордашки. Брюнетка развернулась, оттирая их к стене, и сказала:
— Проходите, Валерий Александрович. Вы для нас такой гость, такой гость...
— Да я, собственно, на минуту и почти официально, — неуверенно произнес Валера, но Гена подтолкнул доктора в спину, тот переступил порог и на этом речь его закончилась.
В комнате отмечали какое-то торжество. Стол был заставлен закусками, между ними стояли две бутылки водки и бутылка вина. За столом сидели еще две девушки и два парня. Я успел заметить, что у одного из них были черные усы, но на кавказца он не походил.
— Ну, да тут пир горой, — сказал Гена и обратился к брюнетке: — вас зовут Оля?
Она кивнула, не пряча улыбки, и ответила:
— У Татьяны день рождения, а тут еще брат приехал в гости.
— Которая тут Татьяна? — спросил я, пряча букет гвоздик за спиной.
Из-за плеча Ольги выглянула блондинка со свежим, словно охваченным легким морозцем лицом, подняла руку и сказала:
— Я. А что?
— Принимай, Татьяна, поздравления. — Я протянул ей букет. — От лица всей вашей клиники и ее руководителя.
Валера растерянно заморгал, глядя на Ольгу. Потом, переступив с ноги на ногу, выдавил из себя:
— А мне показалось, что день рождения у тебя.
— Вас, как всегда, неточно проинформировали, — смеясь, сказала Ольга. — Мой день рождения был вчера. А сегодня мы празднуем именины Татьяны. Вы же ее знаете?
Валера молча кивнул. Потом мы узнали, что Татьяна работала не в клинике нашего доктора, а в терапевтическом отделении. А отмечать праздник у Ольги они решили потому, что у нее самая большая на этаже комната. Но цветы Татьяна приняла и, счастливо сверкнув глазками, тут же скрылась на кухне. Через минуту букет стоял на столе в вазе с водой.
А мне цветов не подарите? — высунулась из-за другого плеча Ольги мордашка с синими, словно нарисованными акварельными красками глазами, над которыми двумя изогнутыми дугами, тоже походившими на рисованные, поднимались тонкие черные брови.
— Подарим, но не цветы, — сказал Гена, вытащив из кармана две шоколадки. Одну отдал Ольге, другую — ее подруге.
— Мы оказались, как нельзя не к стати, — дрогнувшим голосом произнес Валера, явно смущаясь возникшей ситуации, и попытался отступить к порогу, но Гена придержал его рукой за спину.
— Да что вы? — удивилась Ольга. — Проходите и садитесь за стол, Валерий Александрович. Вы же никогда у нас не были, так посидите хоть сегодня.
Гене снова пришлось подтолкнуть доктора и мы оказались у стола, а Ольга тем временем закрыла дверь. «Бордолино» в магазине, куда мы заезжали, не продавали, но зато там оказался великолепный кипрский «Мускат» и мы разорились на четыре бутылки. Гена достал две из них и поставил на стол. Девчонки завизжали от восторга и захлопали в ладоши. Я сел между именинницей и еще одной медсестрой как раз напротив усатого парня. Только сейчас до меня дошло, что он и есть брат Ольги. Как я понял, она была единственной из медсестер, кого знал Валера. Ольга усадила его рядом с собой.
Гена по-хозяйски взял со стола бутылку водки, спросил: «Кому?» — и налил всем. Валера прикрыл рукой стакан, который ему поставила Ольга, но Гена так зыркнул на него, что он убрал ладонь. Застолье пошло своим чередом. Мужики налегали на водку, я после первой рюмки — на вино. Я вообще не люблю крепкие напитки. Гена это знал и не делал попытки оказать давление.
Сладкий «Мускат» пился приятно, но вскоре от него зашумело в голове. Я откинулся на спинку стула и начал внимательно рассматривать женщин, пытаясь определить, кто же из них, по словам Валеры, походит на Генину соседку по даче. Но таких здесь не было. Как несколько цинично любил говорить при виде большой женской компании Гена — переспать есть с кем, а полюбить некого.
«Так и останусь не обласканным», — подумал я. В любви мне фатально не везло. Недаром я один из нас троих остался не женатым. Но тут же решил: внимание дамам оказать все же надо. Их вон сколько, и все смотрят на нас.
Я видел, что соседка справа почти не пьет. Она вообще выглядела в этой компании какой-то странной. В комнате было тепло, но она сидела в толстом мохнатом длинном свитере, из-под которого выглядывала узкая полоска черной юбки.
— Как вас зовут? — спросил я и попытался налить ей вина.
Она отодвинула стакан и, не повернувшись ко мне, ответила:
— А разве это важно?
— Для посторонних нет, — сказал я. — Но мы же в одной компании и даже сидим рядом.
— Ну так пересядьте подальше. — Она отодвинула свой стул, чтобы между нами образовалось пространство.
Я посмотрел на девушку. У нее было красивое бледное лицо. Большие серые глаза, длинные черные ресницы и аккуратный тонкий нос, классический, как на полотнах лучших русских портретистов. Но на этом красивом лице не было веселья. Можно было подумать, что девушка только что вернулась с похорон и чужая радость ей совершенно не понятна.
Я почувствовал, что ей не до меня, и повернулся к имениннице, надеясь, что та обойдется со мной приветливее. Именинница пододвинула свой стакан, я налил ей вина, и мы выпили.
— Итак, она звалась Татьяной, — произнес я и слегка приобнял именинницу за талию. Она не отстранилась.
— Это хорошо, что вы зашли, — сказала Татьяна. — Без вас здесь было скучно.
— Одна уже совсем скисла, — я кивнул в сторону соседки справа.
— Не трогайте ее, — сказала Татьяна. — У нее своя печаль. Может, лучше потанцуем?
— А где музыка? — спросил я, обводя комнату взглядом. Магнитофона в ней не было.
— Это мы организуем. — Татьяна повернулась к Ольге и попросила: — Сыграй нам что-нибудь.
Мордашка с нарисованными глазами нырнула в шкаф и достала аккордеон. Ольга поставила его на колени, накинула на плечо ремень, дотронулась двумя пальцами до клавиш и по комнате полилась мелодия. Татьяна взяла меня за локоть, потащила из-за стола. Соседка справа внимательно посмотрела на меня, подняв большие серые глаза. Мне сразу же захотелось утонуть в них, и я опустил голову. Мы вышли с Татьяной на середину зала и провальсировали несколько па.
— Не спешите, — сказала Татьяна. — Музыке надо отдаваться душой. Это такое же наслаждение, как и все остальное.
— И часто вы устраиваете такие наслаждения? — спросил я.
— Дни рождения отмечаем все. Это святое. — Татьяна засмеялась, откинув голову и заставляя меня кружиться быстрее.
— Даже той буке, которая сидит рядом со мной? — попытался я разыграть обиду.
— Ее, между прочим, зовут Маша. Она очень хорошая медсестра и самая начитанная из нас.
— Тогда бы ей лучше сидеть в библиотеке, — сказал я.
— Чего вы к ней пристали? — Татьяна сделала слегка обиженное лицо. — Сидит девочка за столом и пусть сидит. А настроение — это ее личное дело.
— С чего вы взяли, что я не даю ей покоя? Я с ней даже не разговаривал. Просто спросил, как звать, она не ответила.
— Значит, на то есть какая-то причина.
— Какая?
— Ой, ну почему вы ко мне с этим пристаете? Спросите лучше о чем-нибудь другом.
— Вы кого-нибудь любите?
— Конечно. Разве можно без этого?
— Одного или нескольких?
— Вам это интересно?
— Конечно, особенно, если я могу войти в их число.
— Вы очень милый человек, но я другому отдана и буду век ему верна. — Она снова засмеялась.
— Тогда давайте выпьем.
— Вы настаиваете?
— Только предлагаю.
Она сосредоточенно посмотрела вверх немного выпятив красивую нижнюю губу, опустила голову и сказала таким тоном, будто у нее просили руки:
— Я согласна.
Мы остановились и пошли к столу. Гена, вышедший в круг вслед за мной, продолжал танцевать с мордашкой, которая изо всех сил пыталась кружить его, но он только топтался на месте, неловко переступая ногами и задевая локтями другие пары. Маша сидела за столом, похожая в своем толстом сером свитере на нахохлившегося воробья. Она о чем-то сосредоточенно думала, отрешенно потирая большим пальцем ручку вилки, которую держала в руке. Ее лицо показалось мне еще красивее, чем минуту назад. Оно невольно притягивало к себе взгляд. Я налил вина Татьяне и себе и, повернувшись к Маше, спросил:
— Выпьете с нами?
Она скользнула взглядом мимо меня, встала и вышла из-за стола. Я чокнулся с Татьяной, отпил глоток муската и поставил рюмку на стол. Валера, все так же сидевший рядом с Ольгой и слушавший музыку, подмигнул мне, давая понять, что одобряет мои действия. Его неловкость прошла, и он немного оттаял. Я улыбнулся краешком губ и посмотрел на Татьяну. Ее щеки, разогретые вином или вальсом, пылали, глаза искрились, с лица не сходила улыбка. Ей было хорошо, как и положено имениннице, и я снова пригласил ее на танец.
Когда я положил руку ей на талию, она прижалась ко мне, и я сквозь рубашку ощутил упершиеся в меня горячие упругие груди. Эта физическая близость женщины подняла в сердце теплую волну нежности, и я закружился в вальсе, еще теснее прижимая Татьяну к себе. Она не отстранялась, и я не знал, хорошо ли ей на самом деле или она специально подыгрывает мне. Я был благодарен Гене за то, что он настоял поехать в это общежитие. Здесь было намного приятнее, чем на даче. Женщины не только украшают нашу жизнь, они придают ей смысл.
Ольга убрала руку с клавиш, аккордеон замолк, и танцующие остановились. Гена поднес руку партнерши по танцам к губам и галантно поцеловал.
— Вы прелесть, — сказал он, обнял ее за плечо и поцеловал в щеку.
Ольга, передохнув, снова нажала на клавиши, вызывая из своего инструмента самые нежные аккорды. Но пары не двинулись с места, продолжая стоять там, где остановились. Ее усатый брат разговаривал со своим другом. Это был высокий широкоплечий парень лет тридцати пяти с коротко остриженными, но тщательно расчесанными на пробор волосами. На нем были выцветшие джинсы и клетчатая рубашка, воротник которой застегивался на пуговицы и от этого казался стоячим, как у френча. По тому, как парень вставал из-за стола и шел приглашать девушку на танец, мне показалось, что он военный. В его выправке было что-то офицерское. Он открыл форточку, достал сигарету и закурил. Ольгин брат стоял рядом. Я понял, что они, если и не друзья, то хорошие знакомые.
Я с удовольствием слушал Ольгину игру и не заметил, как отворилась дверь и в комнату вошли два парня, по внешнему виду кавказцы. Один из них был несколько выше среднего роста, с отвисшим брюшком. Другой — чуть пониже его, худощавый с узким лицом и большими, навыкате глазами. Увидев нас, худощавый сказал на хорошем русском языке:
— Извините, мы думали здесь одни девушки. Хотели напроситься на танцы.
Услышав голос незнакомца, Ольгин брат вздрогнул, повернулся к двери и закричал:
— Витя, это же Казбек!
Витя выбросил сигарету в форточку и рывком, по-звериному, бросился к кавказцам. Они кинулись в дверь, но в проходе столкнулись и на мгновение замешкались. Витя не успел схватить их, только стукнул вдогонку того, повыше, кулаком по затылку.
— Держи Казбека! — кричал Ольгин брат, тоже бросившийся к кавказцам.
Ольга еще при первом крике оборвала музыку. Девчонки прижались к стене. Мы сидели за столом, не понимая, что происходит.
— Ах ты, сука паскудная! — услышали мы голос Вити, когда компания дерущихся оказалась на лестничной площадке. Вслед за этим раздался топот ног сбегающих по ступенькам людей.
Я выскочил из-за стола и кинулся на площадку. Виктор стоял, прислонившись к перилам, и зажимал ладонью правое предплечье. Из-под его пальцев на серую бетонную ступеньку капала кровь.
— Беги к Косте, — сказал он, морщась от боли и прижимая руку к животу. — Он там один.
Я нажал кнопку лифта, он загудел, медленно поднимаясь снизу. Я махнул рукой и кинулся по ступенькам. На первом этаже хлопнула входная дверь, через несколько секунд хлопок повторился. Я прыгал через три ступеньки, но догнать дерущихся не мог. Когда выскочил наружу, увидел Костю, который, размахивая кулаками, гнался за бежевыми «Жигулями». Выехав со двора, машина выскочила на Шоссе Энтузиастов и сразу же затерялась в потоке других автомобилей. Сбавив шаг и усмиряя дыхание, я подошел к Константину. Он стукнул себя кулаком по бедру и сказал со злой горечью:
— Ушел, сволочь! — Повернул ко мне искаженное возбуждением лицо и добавил: — Но я его все равно достану.
— Что случилось-то? — спросил я, остановившись. — Мы понять ничего не успели.
— Чечен вонючий, — сказал Костя, поворачивая голову в сторону проспекта, по которому уехала машина. — Он мою сестру с мужем зарезал. В Асиновской, в девяносто втором году.
— Он Виктора поранил, и видать здорово, — сказал я.
Мы пошли в общежитие. Площадка на шестом этаже была залита кровью, за дверьми Ольгиной комнаты не слышалось ни звука. Я толкнул дверь ладонью, она отворилась. По всему полу от порога да середины комнаты тянулась кровавая дорожка. Бледный Виктор сидел на стуле без рубашки, Ольга перевязывала его. Рука Виктора повыше локтя была стянута марлевым жгутом. Ольга бинтовала предплечье, где была рана. Валера стоял рядом и с нервным напряжением следил за ее работой. Девчонки выстроились за Ольгиной спиной. Одна из них держала бинт, у другой в руках были ножницы.
— Рана серьезная? — спросил я Валеру.
— Думаю, да, — ответил он, не отводя глаз от Ольгиных рук. Она продолжала бинтовать рану, но кровь тут же проступала сквозь марлю. — Мякоть разрезана поперек волокон почти до кости и, по всей видимости, задета вена. Иначе бы так не кровавило.
— Я нож у него увидел в самый последний момент, — сказал Виктор, поднимая глаза на Костю. — Он его держал кверху лезвием. Если бы я не подставил руку, чечен сделал бы мне харакири.
— Я его все равно достану, — играя желваками, процедил Костя. — Он у меня не спрячется ни в Москве, ни в Грозном.
Ольга закончила перевязку. Валера взял Виктора под локоть, помогая ему подняться, и сказал:
— Пойдем.
— Никуда я не пойду, — заупрямился Виктор, — Кровь сейчас остановится и все зарастет, как на собаке.
— У тебя очень серьезная рана, — спокойно, глядя Виктору в глаза, сказал Валера. — Ее надо профессионально осмотреть и наложить швы. Я тебя довезу на машине. Никто тебя не увидит такого окровавленного.
— Не упрямься, Витенька, — прильнула щекой к его плечу Татьяна. — Валерий Александрович говорит правду.
— Девочки, подотрите пол в комнате и на площадке, — деловито распорядилась Ольга и, повернувшись к Виктору, сказала: — Пошли.
Он нехотя повиновался. Валера обвел взглядом комнату, посмотрел на Гену, пожал плечами и пошел вслед за ними. Девчонки подтерли пол и сели на стулья, повернувшись спиной к столу. Застолье кончилось, наступила напряженная тишина.
— Что у вас с этими чеченцами? — спросил Гена, подняв глаза на Костю, который стоял, прислонившись к стене. — И как они здесь оказались?
— Я их вчера видела на четвертом этаже у Таймасхановой, — сказала мордашка. — Она мне говорила, что это ее родственники.
— Мы же до прихода Дудаева жили в Чечне, — стал рассказывать Костя, доставая сигарету. Я заметил, что руки его дрожали. — В Асиновской. Были там и чеченцы. Случалось, что мы дрались, но до поножовщины не доходило. Они еще помнили наши казачьи законы. Тогда, если убивали русского, казаки требовали выдать убийцу. Если его не выдавали, казаки расправлялись с другими чеченцами. С ними по-другому нельзя. Их ведь до войны не только в Асиновской, но и в Грозном не было. Хрущев поселил их там. А когда Дудаев объявил себя президентом независимой Ичкерии, русским житья в Чечне не стало. Начались массовые убийства, изнасилования, грабежи. В милицию обращаться стало бесполезно, там оказались одни чеченцы. В суде и прокуратуре — тоже.
Костя чиркнул зажигалкой, прикурил сигарету и замолчал. Потом подошел к окну, несколько раз глубоко затянулся, выпустил дым в форточку. При этом все время нервно крутил зажигалку, зажатую между большим и средним пальцами.
— Ну а с сестрой как получилось? — спросил я.
А что с сестрой? — Костя снова затянулся сигаретой и положил зажигалку в карман. — После того, как из Чечни вывели нашу дивизию, все ее оружие по распоряжению Гайдара и Грачева оставили Дудаеву. Иначе чем бы он вооружил свою банду? Тут и началось. За русскими стали гоняться как за дикими животными. Убивали повсюду и без разбору. Захватывали их квартиры, имущество, скот. У сестры с зятем были «Жигули». Из-за них и убили. Казбек не из Асиновской. У него там жили родственники. Они и дали наводку. Мы после этого перебрались в Буденовск, но чеченцев запустили и туда. Что они там натворили, вы знаете. Казбек тоже был в Буденовске, его показывали по телевидению.
Я слушал Костю и думал, сколько зла принесли на русскую землю люди, называющие себя демократами. Ведь и Хрущев, возвращая чеченцев на Кавказ, действовал от имени демократии. И Горбачев с Ельциным заклинали нас ей же. А что получилось? Вражда народов и разорение величайшей страны. Чеченцам теперь за столетие не вернуть того уважения, которое питали к ним другие народы. Страшно, что не верят теперь не только чеченцам, но и всем кавказцам. Хотя из кавказцев я знаю только поэтов Косту Хетагурова и Расула Гамзатова.
— А что бы ты сделал с ним, если бы поймал? — спросила Татьяна. Она раскачивалась на стуле, положив ногу на ногу и сцепив пальцы на колене. — Убил бы?
— Мы бы с Витьком отвезли его в Буденовск. Там бы его прямо на площади разорвали на куски родственники тех, кого он убивал.
— Хороший у нас сегодня получился междусобойчик, — сказал Гена, оглядывая стол. После всего случившегося ему явно захотелось выпить.
Все замолчали, думая каждый о своем. Тишина, возникшая в такой большой кампании, казалась неестественной. И вдруг Маша, откинув голову и полуприкрыв глаза, запела:

Хазбулат удалой, бедна сакля твоя.
Золотою казной я осыплю тебя.
Дам коня, дам седло. Дам винтовку свою,
А за это за все ты отдай мне жену.

Ее густой грудной голос разорвал тишину и поднял и без того висевшее в комнате напряжение до предела. Костя дернулся всем телом и, резко рубанув рукой воздух, сказал:
— Перестань! Еще не хватало нам про Хазбулатов.
— А чего мы скисли, как на поминках, — сказала Маша. — Все равно чеченец ваш сдохнет под каким-нибудь забором. Не хотите эту песню, давайте другую. Она кашлянула и запела:

Калина красная, калина вызрела,
у залеточки характер вызнала.
Характер вызнала, характер ой какой.
Я не уважила, а он ушел к другой.

У нее был чудный голос. В нем билось сердце и звучала печаль. Пение подхватила сначала Татьяна, затем остальные девчонки.

А он ушел к другой, а мне не верится.
Я подошла к нему удостовериться.

Девчонки пели негромко, но с таким чувством, что стонала душа.
— Эх, балалайку бы, — тихо произнес Гена и посмотрел на Татьяну. Я знал, что он хорошо играет на балалайке, но ее в общежитии не нашлось.
— А хотите, я прочитаю стихи? — сказал Гена, когда песня закончилась и девушки замолкли. — О медсестре.
— Свои? — спросила Татьяна.
— Нет. Одного художника. Он живет в Барнауле. Пишет прекрасные картины и хорошие стихи.
— Если о медсестре, то давай, — согласилась Татьяна.
Гена сосредоточенно помолчал и, кашлянув в кулак, начал читать.

Гремел военных маршей гром
Сквозь стон гитарного романса,
Сквозь кокаиновый излом
И угасанье декаданса.

Она без боли бросит свет,
Сменив уют семьи дворянской
На офицерский лазарет
В окопном омуте германской.

Ее судьба — ее обитель.
Кому страдать, кому молчать.
И черный анненковский китель —
Ее монашества печать.

Потом беда пошла по кругу.
Азартно, будто игроки,
Рубили весело друг друга
Вчерашние фронтовики.

Она в не топленных вагонах
Молилась и таскала впрок
На станциях и перегонах
Для полумертвых кипяток.

Мы не сорвемся, не согнемся.
Клинками выбив в три строки
Три слова «Мы еще вернемся!»
Молились тихо казаки.

Страна ждала и воевала
И вместе с нею налегке
Она ждала и вышивала
Багровый крестик на платке.

И крест, расшитый русской кровью,
Светился от войны к войне
В сырых окопах Приднестровья
И в обезумевшей Чечне.

И шли солдаты, чуть сутулясь,
И улыбались ей в глаза —
«Мы обещали, мы вернулись».
Крест и поклон на образа.

— Да, — сказала Маша, — где только нашему брату не довелось побывать. И в медсанбатах, и в полевых госпиталях. И все выносили.
— И детей еще рожаем, — подхватила Татьяна.
— Милые вы мои, — расчувствовался Гена, притянул Татьяну за шею и поцеловал в щеку.
На лестничной площадке хлопнули двери лифта, и в комнату вошел Виктор в сопровождении Ольги и Валеры. Татьяна сорвалась со стула, кинулась к нему и спросила:
— Ну, как?
Виктор качнул забинтованной рукой, висевшей на перевязи, и сказал чуть улыбнувшись:
— Жить буду.
— Правильно сделали, что поехали, — сказал Валера. — У него порезана вена. Слава Богу, что все обошлось.
Татьяна обхватила Виктора рукой за шею, прижалась щекой к его груди и заплакала:
— Когда ты зашел сюда весь в крови, мне стало так страшно, Витенька. — Она поднялась на цыпочках, поцеловала его в щеку. — Садись, пожалуйста. — Татьяна повела его к столу.
— Есть у вас водка? — неожиданно спросил Валера и тоже шагнул к столу. — После всего, что случилось, нужно выпить.
Ольга кинулась на кухню и тут же вернулась с двумя бутылками водки. Татьяна открыла одну, стуча горлышком о край стакана, налила Валере и Виктору. Валера поднес стакан к губам, понюхал, сморщился и, зажмурившись, выпил все разом. Тряхнул головой и сказал:
— В милицию заявлять надо. Иначе эти чеченцы натворят в Москве жутких дел.
Гена усмехнулся и заметил:
— Ты слышал, чтобы милиция поймала хотя бы одного? То-то! В Москве все куплено и перекуплено. А вот главврачу больницы попадет за то, что чеченцы оказались в его общежитии. И тебя на допросы затаскают.
— Мы сами с чеченцами разберемся, — сказал Виктор. — Никуда они не уйдут. — Кивнул на бутылки с водкой и добавил: — Садитесь за стол. Не будем же мы пить вдвоем.
Маша спустила ноги с кровати, сунула их в туфли. Встала, кончиками пальцев одернула подол юбки и, стуча каблуками, направилась к столу. Ее ноги в колготках цвета южного загара, были длинными и красивыми. Отбросив левой рукой спадавшие на лицо темно каштановые волосы, она села рядом со мной. Я смотрел на нее и чувствовал, что у меня замирает сердце.
Гена, взявший на себя роль тамады, наполнил рюмки. Все выпили, только Маша, поднеся свою рюмку к губам, поставила ее обратно. Но продолжить застолье не удалось. Все молчали, не находя темы для общего разговора. Молчание прервал Виктор, попросивший у Ольги чистую мужскую рубашку.
— Откуда она у меня? — сказала Ольга. — Чтобы иметь рубашку, надо завести сначала мужика.
— Моя вся в крови, — пояснил Виктор. — В ней на улице не покажешься.
— Ночуйте с Костей у нас, — сказала Татьяна. — Я постираю тебе рубашку. К утру высохнет.
Мы с Геной переглянулись, поняв, что оказались в этой кампании лишними. Может быть, виной всему была драка. Она сломала застолье и сделала людей другими, изменив настроение. Я попытался бросить сам себе спасательный круг, переключив внимание на Машу. Наклонившись так, что мое лицо коснулось ее волос, я тихо произнес:
— Может, прогуляемся по свежему воздуху? Зайдем в какое-нибудь кафе, выпьем по чашечке кофе?
Она втянула голову в плечи, словно защищаясь от самого звука моего голоса, и сказала:
— Приходите на следующий день рождения. Я вам приготовлю хороший кофе.
— С удовольствием, — тут же согласился я. — Когда?
— Через год.
— Вы не слишком любезны, — заметил я, не скрывая откровенного разочарования.
— Простите, я сегодня какая-то злая. — Она положила ладонь на мою руку и тут же убрала ее.
Я посмотрел на Гену. Он все понял и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Нам, наверное, пора.
— Я вас довезу, — тут же откликнулся Валера заплетающимся языком и попытался встать со стула.
— Да ты что? — возмутился я. — Нас заметет первый же гаишник. Оставь машину у общежития, завтра утром заберешь. Никому она тут не нужна.
— Вот таких, как мы, милиция и заметает, — сказал Валера. — А чеченцы с оружием ездят свободно.
— Доедем на такси, — категорично заявил Гена. — Ничего с нами не случится.
Мы встали. Девчонки поднялись тоже, чтобы проводить нас до порога. Я попрощался со всеми за руку. Задержав Машину ладонь в своей руке, я поднес ее к губам и поцеловал. Она посмотрела на меня задумчивыми глазами и тихо сказала:
— Мне давно никто не целовал руки.
Ее голос звучал искренне и нежно, и у меня даже слегка дрогнуло сердце. Я пожалел, что она отказалась пойти в кафе и выпить по чашке кофе. Я был уверен, что мы бы нашли общую тему для разговора.
Мы вышли на улицу. Над Москвой стояла теплая летняя ночь. На небе, почти целиком закрытом громадами домов, лишь кое-где виднелись крошечные бледные звездочки. По Шоссе Энтузиастов неслись машины с включенными фарами. Их поток походил на бесконечную светящуюся пунктирную линию.
Валера постоял у подъезда, потом пошел к своему «Запорожцу» проверить, заперт ли он. Когда мы прощались, он пьяно засмеялся и сказал:
— Мне давно никто не целовал руки.
— О чем это ты? — не понял Гена.
— Иван знает, — Валера кивнул в мою сторону.
Я понял, что он имеет в виду последнюю фразу Маши.
— Я бы тоже поцеловал ей руку, — сказал Валера, — но у тебя это получилось естественнее.
Он приобнял меня на прощанье за плечо и мы расстались. Ночью мне приснилась Маша. Я видел ее бледное красивое лицо и печальный взгляд. Утром вспомнил этот сон, и мне стало грустно.

3

Я любил общаться с редактором, пожилым сухощавым человеком с редкой, седой, никогда не причесанной шевелюрой. И хотя в последнее время мы виделись изо дня в день, при каждой встрече он выражал такую радость, словно я живой и невредимый вернулся с войны, на которой не уходил с передовой минимум лет десять. Едва я появлялся на пороге, он кидался ко мне, усаживал в кресло и, немного суетясь, говорил:
— Вы тут располагайтесь, а я сейчас приготовлю кофе.
Он ставил на крошечную плитку с закрытой спиралью турку с водой, садился за стол и, подперев подбородок ладонью, смотрел на меня то ли изучая мое лицо, то ли думая о чем-то. Вода закипала. Редактор доставал из книжного шкафа пакетик тонко размолотого колумбийского кофе, сыпал несколько чайных ложек в турку и следил за тем, чтобы кофе не закипел и пена не убежала через край. Кофе получался крепчайшим, его благоухающий аромат распространялся по всему кабинету. Редактор разливал его по чашкам, и мы неторопливо, маленькими глотками попивали волшебный напиток. Это походило на ритуал. Василий Федорович сидел за своим огромным, заваленным папками столом, я напротив него в кресле.
— Ну и как вам сегодня кофеек? — произносил традиционную фразу Василий Федорович, заранее зная мой ответ. — Вы, голубчик, не стесняйтесь. Если захотите еще чашечку, я сделаю мигом.
Я знал немало редакторов, в том числе и таких, которые испытывали садистскую радость, отыскав в тексте неудачное сравнение или корявую фразу. Играя иезуитской ухмылкой, редактор начинал зло и беспощадно высмеивать тебя, а потом часами учить «русскому литературному языку», обводя жирным карандашом не понравившуюся ему фразу. Собственные литературные опыты таких людей редко появляются на страницах книг или журналов, главная их цель не научить чему-нибудь, а показать твое невежество и свою образованность.
Василий Федорович ничему не учил и образованность не показывал. Она была в его манерах, способе общения, речи.
— А не кажется ли вам, что здесь следовало бы найти другое сравнение, более тонкое и изящное? — спрашивал он, разбирая текст рукописи. — Это немного грубоватое, оно упрощает образ. А тут нужна психологическая точность.
Я почти всегда соглашался с ним, потому что его аргументы были неотразимы. Мне кажется, таких редакторов уже не осталось. Я многому научился у него.
Я вышел на издательство, в котором работал Василий Федорович, совершенно случайно. Сейчас их пруд пруди, особенно в столице, многие не отыщешь даже в телефонном справочнике. Однажды мне в руки попало очередное «сникерсное» издание. Красивая обложка, ламинированный переплет, а внутри белиберда, которую забываешь сразу же, как только переворачиваешь страницу. Я как раз закончил работу над рукописью и подумал: а что если послать ее в это издательство? У меня и в мыслях не было, что ее могут напечатать. Мне хотелось узнать реакцию столицы, которая уже давно перестала задавать моду в литературе, на вещь, где отстаиваются традиционные, а не навязшие сегодня в зубах западные ценности. Через месяц раздался телефонный звонок. На другом конце провода был Василий Федорович. Представившись, он спросил:
— Не могли бы вы прилететь в Москву? Нам бы хотелось обговорить условия контракта.
Я никогда не считал себя профессиональным писателем. Профессиональными писателями были Пушкин, Достоевский, Толстой, Иван Шмелев, Шолохов. Даже генерал Петр Краснов, несмотря на свою громкую военную карьеру, был профессиональным писателем. Один его роман «От двуглавого орла к красному знамени» стоит литературного труда всей жизни многих нынешних, да и не только нынешних писателей вместе взятых. Для меня литературное занятие — любимое увлечение. Оно никогда не давало средств существования, поэтому я не отношусь к нему, как к профессии. Но увидеть напечатанными свою повесть или даже рассказ всегда приятно.
Через два дня я уже сидел в кабинете Василия Федоровича, и он угощал меня своим знаменитым кофе.
— Вы знаете, Ваня, — он обратился ко мне по-отечески ласково, — я с удовольствием прочел вашу рукопись. Детективы в глянцевых обложках уже приелись читателю, ему надо что-то из реальной жизни, поэтому мы решили издать вашу повесть. Но мне кажется, кое над чем вам еще надо поработать. Вы с этим справитесь.
Василий Федорович начал делать конкретные замечания. Их было так много, что я не мог понять: что же ему понравилось в моей повести? Он, очевидно, уловил растерянность на моем лице, поэтому сказал:
— Это вам только кажется, что работы очень много. Подумайте. Какие-то из замечаний примете, какие-то нет. Вещь, в общем-то, готовая. Я просто хочу, чтобы она была еще лучше. Контракт на издание мы можем заключить сегодня.
Я забрал рукопись и поехал к Гене. Он лежал на диване, закрытый до подбородка клетчатым пледом, с приступом остеохандроза.
— Помоги мне подняться, — попросил он, тяжело опираясь на локоть и пытаясь оторвать от дивана массивное тело. Я подал ему руку и потянул на себя. Он свесил ноги на пол, сел.
— Василия Федоровича я знаю давно, — сказал Гена, покручивая за тонкую ножку рюмку. — У него точный вкус. С дерьмом возиться не будет. Если сказал, что надо делать, значит делай. На кухне у меня хороший стол. С утра до вечера свободен. Машинка в книжном шкафу. И помни: вся русская литература ХХ века создавалась на кухне. Действуй!
Через неделю я пришел к Василию Федоровичу с выправленной рукописью. Он положил ее на стол, подправил листы с боков и погладил сверху ладонью. На плитке тем временем закипела вода в турке, Василий Федорович приготовил кофе и, когда он был разлит по чашкам, спросил:
— Как вы там живете в Сибири? Я из Москвы не вылезаю, а по столице судить о жизни в стране нельзя. — Он тяжело вздохнул и отхлебнул кофе.
— Если столица не продаст нас с потрохами, выкрутимся как-нибудь, — сказал я.
— Вот и я этого боюсь. — Он отодвинул чашку и положил ладони на столешницу. Потом, как бы спохватившись, добавил: — К нам на днях приезжает редактор одного пражского издательства. Хотим наладить порушенные связи. Для начала обменяться хотя бы несколькими рукописями. Я решил предложить твою. Если понравится, может быть, напечатают. Не возражаешь?
— Ну что вы? — Я чуть не поперхнулся от неожиданности. — Разве можно возражать по такому поводу?
Было это полгода назад. А на прошлой неделе Василий Федорович позвонил мне и сказал, что гранки моей повести лежат у него на столе.
— Если в ближайшие дни окажешься в Москве, — добавил он, — успеешь их вычитать. А заодно получить гонорар.
Мне, конечно, не терпелось вычитать гранки, но еще больше хотелось получить гонорар. Лишних денег никогда не бывает, во всяком случае, я в своей жизни такого не помню. И вот я снова в Москве, где Гена с Валерой решили устроить веселый мальчишник.
Отоспавшись у Гены на диване и приняв горячий душ, я с самого утра был в издательстве. Василий Федорович, как всегда, угостил кофейком и после этого проводил в бухгалтерию. Получив деньги, я первым делом пошел в магазин, где видел кофе, которым меня всегда угощал редактор. Я купил сразу десять пачек, попросил положить их в красивый пакет и вернулся в издательство. Кофе Василий Федорович принял с благодарностью, отдал мне на читку гранки и сказал, чтобы ровно в два пополудни я был у него. К нему должна прийти редактор пражского издательства Зденка Божкова, которая хочет со мной познакомиться. У меня екнуло сердце. Почему-то подумалось, что Божкова должна сообщить мне важную новость. Иначе бы ей незачем было встречаться со мной. От этой мысли запела душа. Я не мог и во сне представить, что моей рукописью заинтересуется иностранное издательство.
— Что-то не так? — спросил Василий Федорович, увидев растерянность на моем лице.
— Все так, — сказал я, едва сдерживая рвущийся наружу восторг. — Но я приду чуть пораньше. К такой встрече надо подготовиться.
— А ты дипломат. — Василий Федорович хлопнул ладонями по столу и приподнялся на стуле, показывая, что у него нет времени на отвлеченные разговоры.
Еще полгода назад, сразу после того, как я узнал, что мою рукопись отправили в Прагу, мне вдруг захотелось выучить чешский язык. Я обошел десятки московских книжных магазинов, но не нашел ни одного учебника. В Сибири их тоже не было. Тогда я стал искать человека, знающего чешский. Здесь мне повезло больше. Знакомый университетский профессор дал адрес бывшего преподавателя кафедры славянской литературы Надежды Тимофеевны Вольных. Ей было далеко за семьдесят, но в свое время она преподавала в университете чешский язык, который изучался факультативно. Она очень обрадовалась моему желанию выучить столь любимый ею предмет и тут же подарила мне книжку «Чешский язык для русских». Надежда Тимофеевна давала уроки бесплатно, вознаграждая себя удовольствием поговорить на чешском. Я взял несколько десятков уроков, проштудировал книжку, но оценить свои познания не мог. Для этого надо было встретиться с настоящим чехом. Или чешкой.
Внутренний карман пиджака приятно оттягивала увесистая пачка денег — мой гонорар за повесть. Такой суммы наличными я не имел уже давно, поэтому чувствовал себя, как принц, выбирающий невесту. В пределах разумного я мог купить все, что пожелает душа. Мне хотелось угостить Божкову чем-то особенным. Но ничего русского, кроме икры, в московских магазинах не было. Я купил две баночки красной икры и бутылку ирландского кофейного ликера. Ликер я брал в Елисеевском, не доверяя другим магазинам. Боялся наткнуться на фальшивку, с которой можно только опозориться. Без четверти два я был у Василия Федоровича.
— Не падать же нам в грязь лицом, — сказал я, доставая из пакета ликер и икру. — Пока есть время, сделаем бутерброды.
Василий Федорович посмотрел на мои покупки и рассудительно заметил:
— Бутерброды, Ваня, это — по-европейски. Сэндвичи они у них называются. А мы примем гостью по-русски. И батон при ней нарежем, и икры пусть берет, сколько хочет. — Василий Федорович достал из верхнего ящика стола увесистый складной нож с множеством приспособлений, покачал его на ладони, словно взвешивая, и положил обратно.
Ровно в два Зденка Божкова появилась на пороге кабинета. Увидев ее, я невольно поднялся с кресла. Это была элегантная блондинка чуть выше среднего роста в изящном голубом костюме с белым шарфом и великолепных белых туфельках. На ее плече висела маленькая белая сумочка на длинном ремешке. Ее светло карие глаза были приветливы, тонкие ровные губы чуть искажены протокольной улыбкой. Во внешности Зденки не было недостатков. Каждая деталь туалета подчеркивала достоинства хозяйки.
— Василий Фьодорович? — спросила она, глядя на хозяина кабинета, стоявшего за столом.
— Здравствуйте, Зденка, — он вышел из-за стола и поздоровался за руку. — А это, — Василий Федорович кивнул в мою сторону, — наш и ваш автор Иван Баулин.
Я тоже подошел к Зденке и пожал ей руку. От нее исходил тонкий и приятный еле уловимый запах дорогих духов. Мы усадили Зденку в кресло, я включил неизменную плитку, а Василий Федорович налил в маленькие рюмки ликер и сказал:
— По русскому обычаю все беседы начинаются с застолья и заканчиваются им же. За вас, Зденка, и за наше сотрудничество. Без ваших стараний нам бы его не удалось наладить.
Она отпила крошечный глоток, поставила рюмку и обвела кабинет взглядом.
— Пепельницу? — догадался Василий Федорович.
Зденка кивнула. Достала сигареты и зажигалку, прикурила, поудобнее устроилась в кресле, чуть приоткрыв и выставив на наше обозрение красивые колени.
— Мы много потерьяли после наших революций, — сказала она. — Слишком увлеклись демократией и забыли литературу.
Василий Федорович кивнул, а Зденка продолжила:
— Из ваших рукописей мы выбрали две. Его, — она посмотрела в мою сторону, — и еще эту...»Navrat na podzim».
— «Осеннее возвращение», — подсказал я.
— Да, да. «Осеннее возвращение». — Она вдруг удивленно посмотрела на меня и спросила: — Вы знаете чешский?
— Jenom trochu.
— To je zajimave.
— Proc tak myslite?
— Protoze poprve potkala v Moskve cloveka, ktery umi ceski. Jste schopni lingvista.
— Jsem vdecny za pochvalu, ale moc prehanete moji chopnosti.
— Господа, я вас не понимаю, — с оттенком обиды сказал Василий Фе