СЕРЕБРЯНЫЙ ИЗЮБР

Не спалось. Вышел на крыльцо, стал вглядываться в темный, зависший над землей, холодный и влажный мрак ночи, но ничего не мог разглядеть. И тогда сел на нижнюю приступку крыльца и, опустив на грудь голову, закрыл глаза. И тут на меня привычно накатила дрема, но не та, которая клонит ко сну, а та, что норовит взбодрить и малую жилочку. Только не так, чтобы помешать дреме, теперь уже сделавшейся сладкой, а вместе томительной, как если бы я, однажды утратив дорогое сердцу, снова обрел потерянное. Впрочем, ненадолго. И я знал про это, потому и мучило меня даже сладостное томление. Я спешил, оттеснив все, мешающее мне, из моей души навстречу с потерянным, тогда и открыл глаза и, вытянув шею, стал пристально вглядываться в ночную глыбь, и скоро где-то на самом дне увидел мелькающие человеческие тени. А среди них и ту, дорогую моему сердцу. Внешне она была ничем не отличаема от других теней, так же легка и подвержена колебанию, коль скоро ветер усиливался. Она едва удерживалась, чтобы не стронуться с места и не раствориться во мраке. Я старался помочь ей. И, кажется, мне это удалось. Во всяком случае, я почувствовал, как сила, все еще удерживающая в моем теле жизнь, словно бы растворилась в пространстве и ослабила ветер, дующий с Байкала. Его самого я теперь не видел, хотя он лежал у меня под боком, но слышал, как он лениво, как бы даже с неохотой плескался. Наверное, на него тоже навалилась дрема, сходная с моей. Может статься, и ему, священному сибирскому морю, привиделась дорогая тень, и он хотел бы дотянуться до нее зелеными гребнями волн? Но так же, как и я, не в состоянии был сделать это.
— Сын… — шепчу я. — Что же ты не подойдешь ко мне? Ведь я знаю, это ты… ты…
Померещилось иль впрямь я услышал мягкий и грустный, а вместе как бы даже ободряющий голос моего сына, покинувшего земную обитель. Странно только, я и теперь, по прошествии времени, не смог бы сказать, о чем говорил сын.
А в воздухе ощущалась напряженность, притягивание к чему-то дальнему, человеческому разуму неподвластному. Я чувствовал эту напряженность, скорее, потому, что привык жить не одной земной жизнью, а еще и другой, созданной моим воображением и как бы тоже существующей. Правда, в ином измерении. Что-то от той жизни соприкасалось с моими ощущениями, а то и с разумом, и все менялось во мне, правда, не сильно, но нередко заметно для людей. И тогда они иной раз с грустью говорили:
— Повело человека… Надо думать, не скоро еще вернется на грешную землю.
Да, бывало, я задерживался там, с кем-то встречался. Но, вернувшись на землю, не мог вспомнить и малости, все вдруг затуманивалось, делалось смутным и неясным, хотя и греющим сердце, привносящим в него дивный покой. Вернувшись, я ни о чем никому не рассказывал, понимал: стоило заговорить о недавно пережитом, как дивный покой отдалялся. А я чаще всего не хотел этого и потому молчал.
Я не знал: откуда это у меня?.. Но отец сказывал, что от деда. Был тот улигершином, причем не обычным сказителем, умеющим виртуозно обращаться со словами, а и придавать им неземное звучанье. Это отмечалось людьми, пришедшими под крышу дедовской юрты, чтобы послушать улигершина и насладиться свободной, ни к чему не привязанной песенной мыслью.
Может, так. А может, и нет. Но и то верно, коль скоро ничего не страгивалось в моей душе, делалось скучно и одиноко. И я с нетерпением ждал, когда опять поменяется во мне, и я окунусь в иной, пространственный, ни одним чувством не угаданный, но такой желанный, как если бы я все знал про него, неземной мир…
Я сидел на крыльце и пытался удержать близ себя светлую тень сына. Какое-то время мне это удавалось. Но вот тень исчезла, и тьма навалилась на меня, тяжелая и угрюмоватая. Я ощущал ее тягучесть и вязкость, и мне хотелось выть. Но я сдерживал себя, знал, это не поможет. А потом услышал в ближнем отдалении от моего дома легкое похрустывание сухого молодого подлеска (дождя не было уже дней десять), обильно заполонившего сосновую рощу, и насторожился.
Нет, я никого не боялся. Волчьи стаи уже давно покинули ближние окрестности и перебрались в обширные тункинские степи. Туда же подались и одичавшие собаки, тоже сбившись в стаи. А лихой человек, нечаянно забредший в наше поселье, в котором осталось всего два жилых дома, мне не страшен, наверное, потому, что и брать-то у меня нечего, разве что пару-другую книжек да старую печатную машинку…
Я сидел на крыльце и прислушивался к тому, что происходило на земле ли, в воздухе ли, но ничего не мог уловить, а голос сына все отдалялся, пока не превратился в тихий, едва колеблющий воздух, уже и не всегда отмечаемый мною шепот, сходный с шепотом березок. Они заглядывали в окна моего дома, и я часто принимал их совсем не за то, что они есть на самом деле. А иначе почему бы вдруг начинал говорить с ними? Я взваливал на себя их озабоченность и успокаивал, коль скоро сильный верховик обламывал ветки, и они падали к моим ногам, дрожащие...
Я сидел на крыльце, задумавшись, и тут почувствовал на плече чью-то теплую руку. Отвлекшись от мыслей, увидел перед собой моего соседа, парня лет двадцати. И не удивился и как бы даже с облегчением (а и впрямь на сердце у меня уже не так щемило) спросил:
— Ты чего, Коля? Не спится?
— Не спится, — согласился он, а потом присел рядом со мной, какое-то время молчал и только вздыхал непривычно тягостно.
— Что-то случилось?
— Пока еще нет, но может случиться, когда заледенеют забереги и заштормит море.
Я догадался, что происходит с Колей. На берегу промеж камней пробилась маленькая березка, ее не сразу и разглядишь, зато поудивляешься, коль скоро заметишь ее, и спросишь у себя: «Как же она тут живет, среди камней, в голимом одиночестве, вдали от сородичей, омываемая морской волной?..»
Про это никто не знал. Не знали и мы с Колей. И часто, перейдя железную дорогу, именуемую «кругобайкалкой», когда сибирское море наливалось свинцовой тяжестью, готовой раздавить и не хрупкое суденышко, мы с напряженным вниманием следили, как среброволосые волны накатывали на камни, промеж которых выросла березка. Все происходило так, как и в прошлом году, и в позапрошлом. Березку срывало с места и уносило в море. «Господи, — думали мы с Колей, — отчего так все получается, обидно для живой природы, больше того, безжалостно по отношению к ней? Ну что стоит Вседержителю мира помочь слабой березке, коль она сама неспособна сладить с ветром?..»
А может, мы с Колей чего-то тут не понимали? Может, и так… Стоило Байкалу обломать лед, а потом растопить его, как тут же на берегу, промеж рыжих замшелых камней, появлялась все такая же маленькая и трепетная березка.
— А что если перенести ее к дому?.. — неуверенно говорил Коля, почесывая макушку, свободную от лохматых желтых волос.
— Ну что ты! — чуть ли не с досадой отвечал я. — Зачем?.. Тогда нам некого станет встречать, когда сойдет байкальский лед. Разве что диких туристов?..
Туристов Коля на дух не переносил и потому поморщился. Я, освободившись от прежнего душевного напряжения, улыбнулся, искоса поглядывая на Колю.
Поселок, в котором мы с ним живем, назывался Пыловкой. В нем от прежних благополучных лет осталось, как я уже говорил, два старых дома. Они были поставлены в начале прошлого века, когда строилась кругобайкальская железная дорога с множеством пробитых в скалах тоннелей. В свое время ее называли шестым чудом света.
Коля в большом четырехквартирном доме занимал две комнаты, а я обитал в высоком, под крутой крышей, крашенном в темно-коричневый цвет домике, стоящем на высоком каменном фундаменте по правую сторону от горного ручья, в изножье высоченного гольца. На его голой вершине, совсем по Лермонтову, росла сосна. Домик, надо думать, прежде принадлежал смотрителю дороги. Когда я поселился в нем, нашел немало предметов, без которых не обойтись смотрителю. Больше всего мне понравился дорожный керосиновый фонарь, вполне сносно освещающий ближнее ночное пространство, а еще по душе пришлась железная лопаточка на длинном блестящем деревянном черенке. Ею смотритель, судя по всему, простукивал рельсы и подгребал к ним песок. А я нынче использую ее вместо палки, когда брожу по берегу Байкала.
Мы сидели на крыльце и молчали. Впрочем, иной раз Коля, вдруг забеспокоившись, ронял тихо:
— Студено на сердце, как если бы вещало про что-то…
«Про что же?..» — спросил бы я, когда бы подчинялся себе. Но я уже не подчинялся себе, а чему-то другому, зависшему в воздухе, снова обретшем чуть только ослабшее напряжение. Я чувствовал зависимость от нездешних сил, вполне приятных и как бы даже убаюкивающих меня и успокаивающих душевную растолканность. Мне бы теперь подняться и стряхнуть с себя накатившее наваждение, но я не могу этого сделать, что-то мешает…
Не знаю, долго ли еще я сидел бы, неестественно напрягши спину, если бы густая неподвижная тьма, зависшая над землей, вдруг не раскололась, пропуская ослепительно яркий свет. «Что это?..» — не столько со страхом, сколько с недоумением подумал я и ощутил горячее прикосновение Колиной руки. Рука дрожала, длинные жесткие пальцы, не переставая, бегали по моему плечу. А скоро я и сам почувствовал себя не в своей тарелке, когда Коля прошептал:
— А на вершине скалы близ сосны стоит кто-то большой и дивно белый, задрав ветвистую голову. Кто это?
— Не знаю, — негромко сказал я. — Вроде бы, изюбр.
— Серебряный, что ли?..
Мне ничего не оставалось, как обронить устало слова-камушки:
— А почему бы и нет?..
Только теперь, пребывая во власти нездешней силы, я увидел столб ослепительно яркого света, падающего со скалы, на вершине которой стоял серебряный изюбр. Свет едва ли не обжигал глаза, был горяч, а вместе с тем трепетно слаб. Да, да, слаб!
Я заволновался. Мне сделалось жаль, что белый столб, кинжально проткнувший густую вязкую тьму, скоро исчезнет, и я больше не увижу его и не узнаю, почему серебряный изюбр появился на нашей скале. Должно быть, спустился с небесных пастбищ, чтобы полюбоваться священным сибирским морем, которое в нынешнее лето похорошело, приобрело новину, смутно сознаваемую человеческим разумом, как бы сделало усилие явить миру истинную свою красоту. Ее невозможно охватить взглядом всю, только и коснешься ее, коль скоро обратишь внимание на то, как дивно колеблются волны, накатывая на берег и раскидывая пенное кружево. Но и этого вполне хватает человеку, чтобы открылось ему что-то несвычное, сладостно томящее… И он надолго сохранит в своем сердце чувство прикосновения к чуду, о котором многие и не догадываются даже…
Когда свет, падающий со скалы, сделался не так обжигающ, я перестал щуриться и пристально, не мигая, смотрел на серебряного изюбра. А тот, чуть отодвинувшись от сосны, глядел в сторону Байкала, и можно было заметить в его неподвижных зеленовато-серых глазах слабое сияние, как если бы рожденное утренней зарей да так и сохранившееся в них.
Я смотрел на изюбра, явно принадлежащего не здешнему миру, и спрашивал: «Зачем же ты пришел к нам?.. Иль что-то сдвинулось в тебе, и ты вспомнил о своих земных корнях? Ведь не всегда же ты гулял на небесных пастбищах?..»
Изюбр, кажется, заметил мой интерес к нему и чуть повернул ветвистую голову в мою сторону и тихонько тряхнул ею, точно хотел что-то обозначить. Но в это время белый столб света стал уменьшаться, а потом и вовсе пропал в густой тьме, зависшей над землей. Скоро и Байкал зашевелился, загудел, заухал, и тяжелые водяные валы спокойно, с какой-то даже домовитостью накатили на крутой каменистый берег.
А я все не страгивался с места, хотя у меня затекли ноги. И Коля тоже замер в ожидании еще чего-то, способного поразить воображение. Даже в сгустившейся тьме, впрочем, уже мало-помалу раздираемой на востоке накатывающими утренними лучами, я разглядел смущение в больших темно-синих глазах Коли и похлопал его по плечу, словно бы желая успокоить. Он так и принял это и несвязно, волнуясь, перебегая с одного на другое, заговорил про то, что ему привиделось нынче.
— Как же теперь?.. — трудно подбирая слова, произнес он, стараясь не глядеть на меня. — На душе у меня творится такое, а не скажешь про это никому. Не поверят. Подымут на смех…
— И не надо никому говорить, — легко сказал я. — Про это будем знать только мы.
Коля вздохнул, чуть погодя почти весело сказал:
— А и ладно!
Коля закончил строительный техникум, но, кажется, и года не проработал на строительстве, не понравилось там: сплошной мат с утра до ночи… Взвоешь от тоски! И Коля, с детства полюбивший тишину, что уж тут таиться, выл по ночам. А однажды сказал отцу, что не пойдет больше не стройку… В ту пору Колины родители обзавелись коровой с телком и готовились перегнать скотину в Пылевку, где и трава получше, и море рядом. К тому ж, крыша над головой есть для того, кто станет жить там. Бабушка умерла еще в прошлом году, и квартира пустовала… Но вот вопрос: кто же будет следить за скотиной? Отцу с матерью нельзя, они работали в райцентре, а девчонкам не поручишь такое важное дело. Странно, когда покупали корову, не думали об этом, а вот теперь…
— Я поеду в Пылевку, — сказал Коля. — Управлюсь с хозяйством. Не впервой!
Родители с удивлением посмотрели на Колю: что, значит, не впервой? Где он успел поднатореть в крестьянском деле? Не упомнят что-то… Однако спорить не стали.
— Пущай так и будет, — сказал отец. — Да и недалеко тут, верст двадцать. На «матани» доедешь за полчаса. Будем с матерью навещать тебя, подсоблять…
Первое время Коля робко тянулся к коровьим сосцам, часто ронял молочное ведро. Но со временем привык, и корова уже не брыкалась, спокойно подпускала его к себе.
Было это, вроде бы, не так давно, но мне кажется, что мы с Колей уже много лет живем бок о бок и знаем друг о друге едва ли не все… Впрочем, можно ли знать о человеке все? Это так мнится иному, что он все знает про своего соседа. А только увидев его возле хрустально чистого горного ручья, склонившегося над ним и что-то пристально разглядывающего на самом дне, удивится ему, как я удивился Коле, застав его возле ручья… Спросил, помедлив:
— Ты чего?..
Коля с трудом оторвал взгляд от ярко-синего течения, помедлив, как если бы решал, стоит ли говорить, нет ли, сказал с легким смущением в чуть дрогнувшем голосе:
— А я и сам не знаю… Померещилось, будто бы там, на донышке, живет кто-то малой вовсе, должно быть, еще и про себя не знающий. Сидит на донном камушке, раскачиваемый быстро бегущей водой, и не боится, что снесет его. А я гляжу на человечка со вниманием, и у меня рождается чувство, что я встречался с ним раньше, только потом запамятовал… Кто бы это был, а?..
Коля не боялся, что я посмеюсь над ним, скажу обидное. Знал, что я иной раз, влекомый невесть какой силой, но только не той, нечистой, а вполне нормальной, уважительно относящейся к человеку, встану, хотя и маяла непогодь, на лесную тропу и пойду невесть куда, про себя думая, что там, в глубине леса, кто-то уже давно ждет меня. Я не понимаю, чего ему надо, и не стараюсь понять, словно бы боюсь, что тогда не надо будет никуда спешить… А как же без этого, без душевной растолканности? Небось, зачахнешь, станешь ни к чему не пригоден.
Случалось, я забредал в незнакомый лес, где даже звериной тропы не было. И тогда садился в изножье ветвистого дерева и долго пребывал там, невесть о чем думая, а скорее, прислушиваясь к себе, к тому волнительному и горестному, что никогда не пропадает во мне, а только в иные поры делается слабее и мягче и не так угнетающе действует на меня. Я не знаю, откуда это во мне, сызмала прибившееся к моему берегу да так и укоренившееся на нем. Но и то верно, что не хочу знать, словно бы понимаю, что без этого я сделался бы другим человеком.
Когда меня долго не было в поселье, Коля начинал волноваться, а потом вставал на таежную тропу. Он отыскивал меня далеко от дома и ни о чем не спрашивал, молча садился рядом и тоже углублялся в себя, чему способствовало тихое, чуть только слышное гудение в старых заматерелых соснах и всплеск птичьих голосов, едва обозначенный в воздухе и в колебании трав. А потом мы шли в поселье, изредка пересекали зверью тропу, и тогда Коля замедлял шаг и внимательно разглядывал наследье, оставленное на тропе, говорил:
— Прошлой ночью изюбр тут прошел к солонцам, и кабарожка пробегала тут же, взрыхляя землю копытцами, как остро отточенными лопаточками.
Коля, хотя и понимал в таежной жизни, ни разу не брал в руки ружья. Иной раз, как бы оправдываясь, разводил руками, коль кто-то укорял его, отмалчивался, и глаза при этом делались грустные, усталые… А чуть погодя, когда уходил случайный знакомый (свои-то не досаждали парню, привыкши к нему), Коля вздыхал:
— Вот настырный-то. Все бы бегал с ружьем по тайге, распугивая зверье.
Но скоро забывал об этом и думал о другом, чаще о приятном сердцу. Он не умел долго сердиться, никогда и ни с кем не ругался, а коль оказывался свидетелем чему-то злобному, робел и долго не мог успокоиться, и нередко спрашивал у меня:
— Ну пошто он такой? Чего ему не хватает?..
Я пытался что-то сказать, вроде того, что не стоит обращать внимания на зло, лучше обходить его стороной, но Коля проявлял настырность и не хотел соглашаться со мной. Однако ж, не умея предложить что-то свое, замолкал, и долго еще смущение наблюдалось в его худом, длинноскулом лице.
Нынче мы засиделись на крыльце за полночь, сказывали друг другу про серебряного изюбра и сомневались, что он еще когда-либо явится нам на глаза, и огорченно вздыхали. Разошлись под утро, когда тучи, зависшие над землей, раздвинулись, и промеж них пробилась круглая, вся в золотистых пятнах, ярко блещущая луна.
— А может, изюбр взлетел на луну?.. — неожиданно сказал Коля.
Я растерялся, не зная, что ответить, а Коля меж тем продолжал:
— Он же не обычный изюбр, небесный. Но погулять ему тоже хочется. Вот и бродит, наверное, нынче по лунным степным просторам. Иль не так?..
— Может, и так, — сам того не ожидая от себя, сказал я, подымаясь с крыльца.
Спал ли я, нет ли — теперь и не скажу… Скорее, подчинившись дреме, вместе с серебряным изюбром бродил по неведомым небесным тропам, встречался со странными существами, которые если и походили на людей, то отдаленно. Иной раз спрашивал у них о чем-то, и они отвечали и с жалостью смотрели на меня. Я хотел бы знать, отчего они жалеют меня, но язык не поворачивался спросить… А потом я оказался в пещере, свет тут был слаб и дрожащ, откуда-то снизу, как если бы из-под прохудившегося пола, несло холодом. Я скоро продрог и стал соображать, как бы выйти отсюда на теплую поверхность, пусть даже не земную, только бы там было не так знобяще. Все же пускай и на малое время я взял себя в руки и стал с вниманием приглядываться к тому, что окружало меня нынче. Тут-то и увидел чьи-то бледные лица, проступающие на мокрой стене. Иные из них были как живые и смотрели на меня с надеждой, точно бы ждали, что я помогу им. Но что я мог сделать, когда даже не знал, откуда эти лица, а точнее, их отображение на стене?.. Пока я сомневался, послышался тягостный людской вздох, от которого все в теле напряглось, и я испугался, что не выдержу и упаду. Наверное, так и случилось бы, если бы в ту минуту не предстал передо мной серебряный изюбр. Я сел на него, и мы помчались сквозь тьму к далекому, едва видимому отсюда свету. Но только изюбр вынес меня на пространство, белое от луны ли, от звездного ль света, как тут же исчез, а я вышел из дремы вялый и потрепанный, и у меня нестерпимо болела голова.
Я долго лежал на койке с раскрытыми глазами, смотрел в потолок, вспоминал те лица и хотел бы понять, откуда они, но так ни до чего не додумался.
Появился Коля и, блестя глазами, сказал:
— Хочу подняться на скалу, на которой мы ночью видели изюбра. Может, отыщу чего?
— Чего же?
— А хотя бы следы небесного зверя. Они, наверное, особенные. Я так думаю, что особенные…
В этом был весь Коля. Он и в малости норовил увидеть особенное, а потом с удивлением говорил об этом, как если бы худенькая, понизу надломленная, с оголенными усыхающими корнями березка не могла распустить зеленя. А вот, надо же, распустила… Знать, и она не оставлена Божьей милостью!.. То же Коля мог сказать и о бурундуке, поселившемся под его окошком на березовом деревце и очень скоро установившем дружеские отношения с хозяином. Бывало, бурундук спускался вниз и заглядывал в раскрытое Колино окошко, дожидался, когда появится хозяин, а потом долго смотрел на него, то ли не узнавая, то ли желая запомнить что-то в Колином лице. Но стоило тому пошевелиться и протянуть руку к окошку, как бурундук убегал…
Мы вышли на крыльцо. Коля чуть погодя оказался на узкой козьей тропе, мелькающей промеж камней. По первости я видел, как он поднимался на скалу, сильно клонясь вперед и то и дело хватаясь руками за каменистые выступы, а потом потерял его из виду.
Коли долго не было, и я уже начал беспокоиться, когда открылась дверь моего дома, и на пороге вырос Коля. Был он пуще прежнего бледен, и в глазах промелькивал странный огонек, который смутил меня нездешним окрасом.
— Ну, что?.. — спросил я.
— Да, да, конечно, — медленно сказал он, присаживаясь к столу. — Он был там, небесный изюбр. Я видел его большие глубокие следы, а возле сосны скальная порода раздроблена копытом. Он искал что-то… Я нашел там тускло блестящие, чисто из серебра, камушки. Ничего подобного я никогда не видел. Можно подумать, что эти камушки из другого мира. Но так ли?..
Коля неуверенно полез в карман старой, с побитыми обшлагами, серой куртки и выложил на стол камушки… И впрямь, они показались диковинными. Во всяком случае, было ощущение, что они неземного происхождения.
— И много их там? — спросил я.
— Да нет, не очень…
Больше в тот день мы, кажется, не сказали друг другу ни слова. Но ближе к полуночи мы опять оказались на крыльце и долго сидели и смотрели в темноту ночи, втайне надеясь, что она будет разодрана снопом света, падающего со скалы. И тогда мы опять на вершине ее увидим серебряного изюбра.
Но прошла ночь, и ничего необычного она не принесла с собой. И другая ночь ничего не принесла. И третья… И четвертая… Но мы с Колей не отчаиваемся, верим, что серебряный изюбр, однажды увиденный нами, еще вернется и глянет в нашу сторону своим большим зеленым глазом и, может, подтолкнет к чему-то светлому и умному наши притомившиеся в обыденной жизни души…

...