САМОИ
Мало солнце, но хватает его на весь раскинувшийся под ним край. И от него колеблется маревом горизонт. Слепящий блеск играет в зеркалах бесчисленных озер. Чуть приметными морщинами рождаются под ветром волны и, разгоняясь на просторе, набирают мощь, вскипают пенной гривой, без устали моют прибрежные пески и раскачивают камыши. Рыба, дичь кишмя кишит.
А меж озер громоздятся горы, замшелые, до самой макушки заросшие шиповником, акацией, сосной и березой. В густых лесах, в горных распадках, в низинах и долинах, в степях и поймах рек — всякой птицы, всякого зверья можно встретить.
В утробе седых громад, размытых, разрушенных, навороченных — и железо, и медь, и золото, и ртуть, и свинец, и графит, и цемент, и чего только нет, а уголь черным глянцем выступает по всем трещинам, залегает могучими пластами. Под мохнатыми корнями вывороченной бурей вековой сосны вдруг тонко заиграют радугой искристые самоцветы.
А от гор, от лесных озер потянулись на юг степи, потянулись и потеряли границы и пределы. Когда плужный лемех режет в широком поле борозду, отваливается такая мягкая земля, что не земля, а пух, хоть подушки набивай. Но иной раз вывернется со скрежетом проржавелый железняк или скругленный некогда речными струями булыжник. А какую удивительно родящую силу таит в себе эта земля! Вспашешь стерню иль целину, былинки не оставишь от буйного царства зелени — глядь, после дождя побеги пошли, глядь — и затянулась черная рана.
После долгой зимы заслезится под лучами снег, сойдет, прольют дожди, напьется жадная земля, а потом начнется радующая глаз и сердце безумная борьба за жизнь всего живого.
Кто же хозяева этого чудесного края? Мордва, чуваши, башкиры здесь живут с незапамятных времен. А вслед за Ермаком Тимофеичем пришли и расселились по берегам рек и озер донские казаки. Диким и страшным тогда казался край. Трескучими морозами, слепящими метелями пугал Седой Урал. Повылазили из болот, из камышей скрюченные, пожелтевшие лихорадки, впились в донцов, не щадили ни старого, ни малого, много сгубили народу. В кривые сабли и меткие стрелы приняли пришельцев инородцы. Плакали казаки, вспоминая родной Дон, и день, и ночь бились с болезнями, «татарвой», с дикой землей: нечем было поднять ее вековых, не тронутых человеком залежей. И выстояли, выжили, подняли землю, развели скот, обустроили станицы.
Два с половиной века назад, в пору царствования Екатерины Великой, безвестный на Урале петербургский сановник граф Николай Мордвинов выиграл в карты деревеньку без земли в Курской губернии, а другую выменял на борзых и пригнал крепостных в эти места. Первые поселения крестьян на Южном Урале так и назывались в честь барина-благодетеля: Николаевка да Мордвиновка. Повторилась вновь трагедия первопроходцев: и нужда, и голод, и стычки с инородцами. Но выжили «куряки» и прижились на Южном Урале: распахали целину, понастроили деревень да хуторов с церквями, школами.
После отмены крепостного права новая волна переселенцев хлынула на Урал из-за Волги. Потянулись гонимые нуждой из Рязанской, Тамбовской, Вятской губерний, из Украины. Потянулись голь и беднота с убогим скарбом, голодными детишками, расселились по деревням и станицам и щелкали, как голодные волки, зубами на пустующие земли, которые нечем было поднять. И стали батраками переселенцы у казаков, зажиточных «куряков», которые всячески теснили их, драли по две шкуры за каждую пядь освоенной земли и с глубоким презрением называли «калдыками». А вчерашние крепостные, упорные, как железо, без своей земли, поневоле бросающиеся на всякие ремесла, на промышленную деятельность, изворотливые, тянущиеся к свободной и сытой жизни, платили богатеям тою же монетой: «куркули», «чалдоны». Прекрасный край, трудолюбивый народ, пропитанный, как горькой желчью, едкой злобой, ненавистью и презрением друг к другу.
Отчего это с хриплыми криками бегают по улицам николаевские мужики, растеряв шапки? Бегают взад и вперед, раскидывая лаптями и валенками сыпучий снег, и рев сотен глоток сотрясает хмурое небо. Праздник, что ли? А пятисотпудовый церковный колокол, надрываясь, мечет тревожный набат по округе. Что-то произошло в далеком Петербурге, и вот уже в Москве идут бои. Никто толком не знает: кто с кем и за что дерется. Одно только врезалось в сердце и было понятным:
— Долой царя-кровопийцу!
Всколыхнулась Николаевка, прогнали управляющего и взяли власть в свои руки. Не было тогда у далекого царя силы побороть эту стихию. Но поползли по станицам слухи, что «калдыки» с «куряками» сговорились землю у казаков отнять. И потемнели станичники, стали враждебно коситься на разгулявшееся крестьянство. Не потечь реке вспять, не бывать мужикам над вольным казачеством. Ворвались в бунтующую Николаевку пластуны из соседней станицы Кичигинской и мигом усмирили безоружных крестьян. Много их тогда было отправлено в Троицк для вразумления, многих посекли кнутами принародно на деревенской площади.
До сей поры таится обида в крови николаевских, теперь уже красносельских, стариков на соседей кичигинцев. «Всех казаков перебьем, — говорили их деды, мечтая о светлых грядущих днях, — самои останемся». И за говор свой русский — курский, рязанский, тамбовский — получили от казаков еще одну презрительную кличку: «самои».

НЕСМЫШЛЕНКА
Так Верку зовут мать, отец и баба Дуся. Одна лишь тетка Зоя ласково и всерьез называет Верочка, а иногда — Вера Николавна. А ей ведь уже седьмой годок, и очень она в свои малые лета разумная. И корову подоить готова, хоть силенок маловато. «Где тебе!» — отмахивается мать. Тятька смеется: «Иди, Красотку подергай». А Верка-то знает, что телята молока не дают, и обижается.
Ей все больше кажется, что в доме она не родная, наверное, приемная. Вон у других детворы полные дворы, а она одна. Наверное, у мамки с тятькой что-то не получалось, и они взяли приемыша, выбрали самого смышленого. Ведь никаких забот с Веркой нет. Другие — стекла бьют, дерутся, день-деньской бегают на улице, от работы отлынивают; а она — домоседка и хлопотунья. Правда, все впустую. Ну, бабе Дусе клубок подержать, иль мамка скажет: «Пройдись голиком по избе» — вот и все дела. Отец только за квасом посылает. А когда сильно пристаешь, смеется: «Натаскай воды ковшом да чтоб полную баню». Другое дело — тетка Зоя. Всегда веселая, приветливая, хоть и жизнь у нее, Верка знает, не сложилась. В семье она была младшей, после мамки, красивой и любимой дочерью. Улестил ее проезжий купчик и увез с собой в Челябинск. Не обманул, женился, да не пожилось: пил запойно и драться любил. Когда разводились через суд, попробовала тетка Зоя «оттяпать» у супруга часть имущества, да не получилось. В качестве компенсации за побои присудили только вставить вместо выбитого зуба — металлический. С ним, на зависть мужикам всей деревни, и вернулась Зойка домой. Не склонная к крестьянской жизни, она все же не села на шею родственникам, нашла источник существования: на машинке «ZINGER» девкам и молодящимся бабам всей округи шила городского фасона наряды. Жила, по деревенским меркам, широко и весело. От кавалеров отбоя не было, и не раз ее дом брали штурмом ревнивые жены. Баба Дуся, прежде без памяти любившая Зойку, теперь панически боялась и шепотом кляла младшую дочь, бросила дом и вместе с угасающим мужем перебралась к Веркиным родителям.
Дед недавно умер. Верка его помнит сгорбленным, ссохшимся старичком, словно прожитые годы иссушили и сделали ниже ростом. Последние дни он не спал ночами, сидел перед домом на лавке, курил махорку и морщился от болей в животе. Верка тайком от родителей пробиралась к нему, сидела рядом, таращила глаза в чистое, усыпанное звездами небо. Дед указывал на эти светящиеся точки, называл каждую своим именем. Он был добрым.
О том, что идет война, Верка знала, но в глаза ее не видела, все как-то стороной обходила она Табыньшу. А теперь вдруг нагрянуло столько много бородатых казаков! У всех мрачные настороженные лица. Их главный сотник со своими помощниками остановился в просторной избе тетки Зои. Эти дядьки оказались совсем и не страшными. Но тятька настрого запретил ходить туда, а тетку Зою назвал нехорошим словом. Вот беда! Верке просто необходимо срочно побывать у тетки. У нее осталась на примерку новых нарядов любимая кукла Мотя, вырезанная дедом из деревяшки. Да и новостей скопилось уйма. Вот вчера, например, с мамкой, другими бабами пошли за кисляткой в лес и наткнулись на беглого солдата. Вот страху-то! Бабы — врассыпную. А Верка сразу смекнула: бежать-то хуже — и осталась возле боевитой тетки Глани. Мамка, та до деревни бежала без оглядки и только тогда про дочь вспомнила и ее же потом отругала. Ну, справедливо ли?
Дак как же к тетке-то сходить, чтоб про то дома не узнали? Верка, крадучись, забралась под крышу амбара поразмыслить и оглядеться. День начинался веселым солнечным светом, заливавшим двор, усадьбу, всю округу. К густому духу прошлогодних веников подмешивались все ароматы весны. Сотни щелей в старой крыше. Верка потянула носом, чтобы определить, из какой каким запахом веет. Дверь в избу тихо отворилась и на пороге показалась баба Дуся, вся в черном. Ее туго зачесанные назад волосы отливали серебром, и хотя ей было за шестьдесят, лицо оставалось гладким, без единой морщины. Годы будто проскользнули по ней, как вода по стеклу, не оставив следа. Она была босиком и терла спросонья глаза. Значит, тятьки дома нет, подумала Верка, зная, что баба Дуся очень стесняется своего зятя. Где же мамка? Может, в огороде? Она прошла по гулко хрустевшему шлаку, выглянула в слуховое окно. Судя по росе, сверкавшей на огородной зелени, день до самого заката обещал быть солнечным и ясным. С соседского денника доносился звяк удил и тихое ржание. Вместе с хозяйской лошаденкой и беспокойно метавшимся вдоль загороди стригунком, Верка увидела чужого, под седлом, доброго коня. Наверное, тоже на постой стали, подумала Верка о соседе, и вдруг уловила в густых изумрудно-серебристых зарослях малины какое-то движение и, вглядевшись, ясно различила прятавшегося меж кустов мужчину. Она так напрягала зрение, что даже ощутила резь в глазах, и все же смогла различить, что незнакомец одет в сапоги, перепоясан ремнями и через плетень наблюдает за улицей. По мере того, как он оставался неподвижным, вызывая своими непонятными действиями страх, сердце Веркино затрепетало. Она почувствовала, как от живота поднимается вверх холодная волна, захватывает все тело, бьется и стучит в висках. Кто это, и что он замышляет? Скорей тятьке сказать. Ах, его нету! И мамка где — неведомо. С бабкой что говорить — глухая и пужливая, даже мышей боится. Верка спустилась вниз и бегом по улице понеслась к тетке Зое.
Два казака курили и беседовали во дворе, не обратили на девочку никакого внимания. Невысокий, худющий, с крупными лошадиными зубами сказал:
— Насколько мне известно, его положили в полевой лазарет с высокой температурой.
— Немудрено, — ответил другой, с лицом, похожим на хитрую лисью мордочку. — Любого кинет в жар от такой бабы.
Оба громко расхохотались.
В кадушке для сбора дождевой воды Верка вдруг увидела свою любимицу Мотю, плавающую вниз лицом, облепленную зеленоватой плесенью. Обида шилом кольнула маленькое сердце. Держа куклу в вытянутых руках перед собой, как доказательство гнуснейшего преступления, девочка, едва сдерживая слезы, спросила казаков о своей тете. Ей указали на распахнутые двери бани.
Войдя туда, Верка была настолько поражена увиденным, что мигом забыла про Мотины беды. Тетка Зоя сидела на полу, прислоняясь спиной к лавке. Лицо у нее, совсем еще молодое, затянула восковая бледность. Пышные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, горящие лихорадочным блеском глаза застыли неподвижно, как у куклы.
— Нет, это так не кончится, — бормотала она, разговаривая сама с собой. — Я еще всем вам покажу. Да я ничего не боюсь, меня ничто не остановит. А тебе, милый, я все скажу, все до конца… Ты не бросишь меня здесь. Не надейся.
На лице у Верки выражение растерянности сменила гримаса ужаса.
— Тетечка Зоя…
— Где ты, Верочка? — Зойка пошарила рукой в пространстве, повела невидящим взглядом туда-сюда. — Не оставляй меня, доченька, — произнесла она дрожащим голосом. Поймав под руку босые Веркины ступни, она принялась осыпать их поцелуями.
— Тетя Зоя, тетя Зоя, — тормошила ее девочка. — Я здесь. Посмотри на меня.
Сквозь пьяный туман женщина наконец рассмотрела Верку, схватила ее за руку, пытаясь подняться.
— Солнышко мое… Я хочу исповедаться, — сказала Зойка, перебравшись с пола на лавку.
Девочка зачерпнула ковш воды, сунула его тетке ко рту и вскоре увидела, что лицо ее постепенно оживает, взгляд приобрел осмысленность, знакомая улыбка заскользила по губам.
— Ты ведь меня любишь, доченька? — еле слышно спросила она. — Так позови ко мне Митю, — и тихонько рассмеялась.
Верка погладила ее по волосам.
Митей звали главного казачьего сотника. Он был сорокалетним, хорошо сложенным, темноволосым мужчиной с суровым лицом и настороженным взглядом черных, как уголь, глаз. К Верке он относился хорошо. И потому девочка с большой охотой побежала выполнять теткину просьбу. Она еще решила, что надо дяде Мите рассказать про страшного незнакомца, прятавшегося в соседском огороде.
Но попасть в избу сразу не удалось. Через двор шагала баба, топая, как солдат.
— Калиныч, твоя идет! — крикнул один из казаков в раскрытые сени, и дверь тут же захлопнулась.
— Открой, слышишь, — толкнула баба подпертую дверь.
— Ты совсем спятила. Беги домой, спрячься в погреб от шальной пули, красные вот-вот будут здесь, — глухо донеслось оттуда.
— Открой, я хочу тебя видеть.
— Мы ждем приказа на отступ. Все равно нам расставаться. Уходи.
— Если ты не откроешь, я сяду тут у порога, — упрямо сказала баба.
По двери изнутри пнули с досады.
— Вот дура! Что тебе с погляду?
— Я люблю тебя.
Дверь распахнулась. Приземистый казак с лиловой от перепоя физиономией показался за порогом.
— У меня таких любовей в каждом селе по десять штук было, — сказал он. — Иди, иди отсюда. Кончен наш роман.
— Ах ты сволочь!..
Баба сжала немалые кулаки, шагнула вперед, а потом плечи ее опустились, руки безвольно повисли вдоль тела. Она горестно захлюпала носом, по круглым щекам покатились слезы.
— А ведь я тебя любила, — горестно сказала и, повернувшись, побрела к калитке, в которую уже входили двое селян.
Калиныч шагнул за порог и погрозил в спину уходящей бабе кулаком:
— Иди, иди, а то дождешься…
Верка шмыгнула мимо него в раскрытую дверь и за столом в избе в компании пьяных казаков разглядела осоловелого сотника.
— Дядь Мить, — тоненьким голоском позвала девочка.
Но ее прервали. Вошли два деревенских мужика.
— Мы, извиняюсь… — начал было который постарше.
Увидев просителей, сотник рявкнул из-за стола:
— По одному!
Оба одновременно попятились к двери, в замешательстве столкнулись у порога. Тогда вперед выступил второй, теребя в руках картуз:
— Ваше благородие, с просьбой мы к вам…
Сотник кивнул, разрешая говорить, и мужик зачастил, торопясь и запинаясь:
— Так ить, пруть красные. Большими силами, говорят, пруть с городу Троицку. Вы как решили: биться или отступать? Мы боимся, чтоб село, значить, не спалили. Может, вы в чистом поле?
— Что? — сотник задохнулся от ярости и мгновенно побагровел. — Бунтовать-митинговать? Хлеб-соль красным приготовили?
Сотник схватил кухонный нож и с размаха вонзил в стол. Потом двинулся на мужика, сверля его злобным взглядом, понизив голос до зловещего шепота:
— Знаешь, что я с тобой сделаю? Прикажу повесить крюком за ребро на собственных воротах. Сдохнешь ты не сразу, может, и красных дождешься. Передай им привет от оренбургского казака Дмитрия Копытова… Вон!
Мужики, спотыкаясь о порог и друг друга, стремглав бросились из избы.
Тут только сотник заметил Верку, перевел дух и погладил девочку по головке. Увидел, что страх не покидает Веркины глаза, улыбнулся, поднял ее сильными руками, повертел, словно куклу, перед собой и, поцеловав в лоб, поставил.
— Хочешь леденцов?
Конечно, Верка леденцов хотела. Получив желаемое, выложила дяде Мите все вести, с которыми пожаловала. Сотник выслушал девочку, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Разговор он закончил коротким: «Хорошо» — и приказал трем казакам пойти с девочкой и поймать того, кто прячется в малине.
Подошли к указанному Веркой плетню. Стояли без опаски, курили, переговариваясь. Послали одного казака на денник, и тот, пройдя через двор, пристрелил собаку, вернулся и доложил:
— Точно. Стоит конь под седлом. По всему видать, красный лазутчик здесь.
Докурили, затоптали окурки, крикнули: «Эй, вылазь!» — и принялись палить из винтовок наугад в малину. Верка со страху закрыла ладошками уши и присела на корточки.
Лазутчик выскочил неожиданно совсем рядом, высоко вскидывая ноги, прыгая через кусты и грядки, побежал прочь, придерживая кобуру маузера на ремне. Казаки стреляли ему в спину и матерились на каждый промах. Пуля догнала беглеца, когда он, перемахнув плетень денника, стал отвязывать от прясла свою лошадь. Лазутчик боднул головой крутой бок коня и, пугая его, завалился под ноги. Казаки пошли посмотреть на подстреленного. Верка, до полного безволия раздавленная страхом, побрела следом.
Красный разведчик лежал, подвернув под себя ноги, с широко раскинутыми руками, глаза его были закрыты. Казалось, он сладко спит, но с его белого, как полотно, лица уже исчезли все краски жизни, а изо рта сбегал ручеек крови.
На шум вышел хозяин усадьбы, сосед Василий Шумаков. Роста он был невысокого, но скроен ладно. Выглядел лет на пятьдесят. Лицо круглое, насмешливый быстрый взгляд зеленых глаз выдавал веселый общительный нрав. Шел он уверенным шагом, ни на кого не глядя, и казаки невольно расступились перед ним.
— Узнаешь, хозяин, гостя? — кивнул Калиныч на труп красноармейца.
— Назвал бы гостем, — усмехнулся Шумаков, — кабы я с ним почаевничал, а так…
— Коня-то, поди, сам привязал?
— Коня-то? Первый раз вижу.
— Да-а! Видать, мудрый ты человек, — восхитился Калиныч. — А ну-ка, ребятки, взяли его.
Не сразу казаки заломили Василию руки за спину, пришлось попыхтеть, даже винтовки бросили в конский навоз. Но уж когда согнули мужика — потешились. Застонал Василий, чуть не в колени уткнувшись головой.
— Что у тебя делал красный? — наливаясь яростью, шипел Калиныч.
— А я почем знаю? — хрипел Шумаков.
В ответ он получил удар сапогом в лицо. Василий замотал головой. Капли крови полетели в разные стороны, и одна попала Верке на колено. Она в ужасе попятилась. Казаки толкнули Шумакова на землю и упавшего стали дружно пинать сапогами.
— Говори! Нет, ты будешь говорить! Будешь! Будешь!
— Вы убьете меня безвинным! — закричал Василий, катаясь и корчась под ударами.
Верка стремглав кинулась с денника. Ей было страшно, хотелось спрятаться, забиться в закуток, но пересиливали страх жалость, желание помочь соседу. Дядька Вася Шумаков был хорошим, всегда веселым и добрым. Нельзя дать казакам убить его. Тятька не поможет. Верка побежала к дяде Мите.
В опустевшей избе сотник и едва пришедшая в себя Зойка выясняли отношения. Он стоял к ней спиной, руки в карманах, пристально смотрел, как за окном играет солнце в серебристых листьях сирени. Зойка уже выкричалась вся и, безнадежно махнув рукой, устало опустилась на лавку:
— Не любишь ты меня, Митя. Не любишь.
Сотник резко повернулся, взял в сильные ладони ее помятое, но все же красивое лицо и сказал, осыпая его поцелуями:
— Эх, любил бы я тебя, родная, кабы не война. Эх, любил бы.
Вбежала Верка и от волнения и зашедшегося дыхания не могла связно говорить. Она лишь твердила, тыкая в пространство рукой:
— Там, там…
Втроем пришли на Шумаковское подворье. Верный Полкан, разинув пасть в последней угрозе, лежал, натянув цепь. Широко распахнуты были двери амбара, и сотник уверенно шагнул внутрь. Зойка с Верочкой — за ним.
Хозяин с посиневшим от побоев лицом стоял на подогнувшихся ногах, неестественно далеко отклонившись от вертикали, высунув распухший язык и выпучив глаза. В этом положении его поддерживала вожжа, привязанная за скобу в стене, перекинутая через крюк в матке потолка и обвившая шею петлей. Первым желанием сотника было освободить мужика от петли, прекратить его мучения, будто бы они еще продолжались. Но взгляд зацепился за сгусток крови под носом и выпученные глаза удавленного.
— Поторопились, сволочи, — ругнулся он и сплюнул на земляной пол. Оглянулся на девочку, как бы оправдываясь.
Зойка вскрикнула, подхватила Верочку на руки и бегом из амбара.
Где-то глухо рвануло, сотрясая землю, и еще раз, и еще. В конце улицы развернулся ходок, и сразу же затрещал пулемет, сверкая белыми огоньками. Фонтанчики пыли запрыгали по всей улице.
— Красные! Красные! — раздались истошные крики.
Огородами к лесу бежали какие-то люди, скакали верховые.
Одна из пуль угодила в выбежавшего со двора сотника и бросила его на землю.
— Зоя, — позвал он напоследок.
Тихо сказал, но Зойка услышала, вернулась и замерла столбом подле распластанного тела, пытаясь понять: жив ли?.. Верка ящерицей извивалась в ее онемевших руках, брыкалась и билась изо всех своих детских силенок, пытаясь высвободиться. И лишь только пятки ее коснулись земли, колыхнулась упругая Зойкина грудь, на белой кофточке начало растекаться темное пятно. Тетка несколько мгновений стояла неподвижно, потом ноги подкосились в коленях, и она упала, уткнувшись лицом в Митины сапоги. Грешная душа первой деревенской красавицы отлетела вслед за любимым.
Этого Верка уже не видела. Она неслась к дому наперегонки с пылевыми фонтанчиками, которые вдруг бросились вдогонку. И догнали бы, если б Верка, увидав отца в калитке ворот, не свернула, кинувшись ему на руки. Фонтанчики пробежали мимо, вдаль. Но тут же возникли снова посреди улицы и ринулись к Веркиному дому. Отец с девочкой на руках вбежал во двор, хлопнув калиткой, и тут же по воротам хлестанули чем-то звонким, полетели щепки.
Вбежав в полумрак сеней, отец принялся целовать Верку, прижимая к себе, гладя по спине и волосам:
— Маленькая моя, сокровище…
И только теперь, уткнувшись лицом в тятькину щетинистую шею, девочка наконец дала волю потокам слез и оглушительному детскому реву.

...