Очередная книга известного русского сибирского поэта, автора более десяти книг, состоит из новых стихов, написанных в 2009 г. Новые по дате написания, они не новы по лексике, рифмовке, ритмике, строфике. Вызывающе «обычны» и их мысли, чувства, темы, ибо «все сказано уже», как пишет сам поэт. Но есть в этих негромких стихах какое-то просветляющее, согревающее начало, чуждое кажущейся банальности и верное классической традиции. Но рядом с почти архаическими строками: «тьма, врачующая душу», или «закат, пылающий вдали», могут стоять и не столь «тихие», вроде: «ветер-злыдень щерится, а душа болит» или «я прошу любви у Бога, без любви никак нельзя». Нельзя Б. Бурмистрову и без патриотической тематики стихотворений «К современной России», «Россия в начале XXI века», «Конец тысячелетия» и т.д., но они не шумны и не часты. Больше по душе поэту все-таки гармоничное восприятие мира и упование на Бога и Слово. «Бессмысленно слово — нет истины в нем» — эта финальная строка выражает смысл и дух этой небольшой книги.

Книга является попыткой взгляда на классика русской литературы М.Е. Салтыкова-Щедрина с точки зрения его чиновнической деятельности — вице-губернаторства в Рязани и Твери в 1858—1862 гг. Автор делает все, чтобы оживить и разнообразить свое повествование, касающееся, в общем-то, скучноватых подробностей функционирования административного аппарата тех лет. Этот эссеизм, однако, зачастую напоминает конферанс, порой, навязчивый и выделенный, наособицу, курсивом. Так что о Е. Вишневском, «драматурге, переводчике, теле- и радиоведущем, одном из лидеров движения студенческих театров нашей страны 1960-х гг.», мы узнаем не меньше, чем о неистовом «вице-Робеспьере», наводившем ужас на коррумпированное чиновничество времен первой «оттепели». О том, например, как и где жил первые двадцать два года своей жизни автор, уроженец Рязани, где «назначал весною свидания девушкам» и даже как однажды представил в «Сибирские огни» рукопись своей книги «Записки бродячего повара», потерпев неудачу, как Салтыков-Щедрин со своими «Губернскими очерками», предложенными в некрасовский «Современник». Таким образом, известное в Новосибирске своей нетривиальной «репертуарной политикой» издательство выпустило очередную книгу-уникум, причудливого «общедоступного» жанра. С учетом этих и других указанных достоинств, «Вице-Робеспьер», очевидно, найдет все же своего читателя.

Открывается номер глобально — «Манифестом Человека» Л. Роднова и «Наказом-пожеланием сибиряка» президентам России и США Н. Печуркина. Не в силах объять умом эти философские глыбы, выуживаешь лишь отдельные перлы, вроде: «Спаситель пришел! Это — Ты!» и «Мыслить глобально — действовать локально!» Следующий большой массив разнообразной прозы необъятен уже привычно: это череда рассказов («армейские», «православные», «любовные»), поступивших в журнал от Международного сообщества писательских союзов. Из «несоюзных» задерживаешься на складных, интригующе рассказанных историях С. Данилова о женщинах и мужчинах кошачьей породы, миниатюрах М. Межиевой о людях с чувством вины, но неотчетливой мысли и жанра. Таковы, впрочем, большинство произведений номера: внятно написанный мемуарный очерк А. Астраханцева о невнятном «чудике» Бормоте или мемуарное повествование Л. Слюсаревой о своем отце, генерале авиации, который переносит нас в Китай тревожного 1938 года, докладывая читателю обстановку с цифрами и фактами на руках. Самая, пожалуй, внятная и общеинтересная публикация номера — «Хроника Сибирского ледяного похода» Г. Листвина о том, как героически-катастрофически отступали остатки колчаковской армады, которой автор явно сочувствует. М. Саввиных в своих «записках провинциальной учительницы» дает хронику вдумчиво-коллективного, вместе со своими лицеистами, прочтения Пушкина, признаваясь, что «изобретает велосипед» в педагогических целях. В поэтической рубрике выделяются стихи А. Вершинского, А. Цыганкова, С. Харцизова, А. Чернеца, Д. Мурзина, А. Анистратенко.

Это девятый сборник стихов известного сибирского поэта. Его стихи узнаваемы по почерку и характеру: неторопливая и немногословная рассудительность, выверенность строки и мысли, которую, однако, не назовешь отточенностью. Это мысли и чувства, ирония и печаль поэта-«дикороса», чья участь — мерить строками горечь сибирских пространств и количество «обезболивающих напитков». Не зря одни из самых задушевных стихов посвящены ушедшим друзьям-соратникам по «приюту неизвестных поэтов» — В. Абанькину, Н. Бурашникову, Г. Кононову, А. Кутилову, В. Прокошину. Впрочем, проникновенность — удел всех стихов С. Кузнечихина, пишет ли он о «бараке военной поры», «лохе», «Иване Петровиче Сидорове», «зеркалах» или птицах. Их «птичья доля, воля птичья» и грустна, и завидна, как доля поэта. К разделу стихов 2006—2009 годов добавлен раздел стихов «Стол» с обратной хронологией: 1996—1966 годов.

Известный до этого как «издание писателей Кузбасса», с нынешнего года журнал получил статус всероссийского. Это нововведение чувствуется с первых страниц, с «державных» стихов С. Куняева, почему-то 1980 — 93 гг. От них надо сразу перебросить мостик к отчету-дискуссии Ассоциации писателей Урала, где патетическому заявлению его председателя А. Кердана о «поиске симфонии с властью» оппонирует другой уралец — Л. Быков, оппонирует уже заголовком своего текста: «Сумбур вместо музыки?». Н. Ягодинцева делится «счастьем общения» с писателями благодаря Ассоциации, а С. Донбай отстаивает «место в содружестве» рядом с уральцами, убеждая ее председателя антологией «Русская сибирская поэзия» и проектом «дружеского круга журналов России». Публикации журнала, однако, имеют пока достаточно узкий характер. В прямом смысле: действие повестей Д. Хоботнева и В. Серова происходит, у первого, на даче спивающегося романтика, получившего вместо «пасторали» (название повести) бодлеровский кошмар, и в салоне самолета, у второго, совершающего неспешный — автор то и дело отвлекается в прошлое своих героев — подвиг экстремального рейса «сквозь ночное небо» (название повести). Расширяют пространство журнала, пожалуй, рассказы Б. Климычева, героям которого всегда не сидится на месте, и они либо идут в женскую колонию, либо в ресторан, чтобы отведать криминала. Поэзия номера совершает крутые виражи от чеканного С. Куняева к простонародному А. Раевскому, затейливой В. Шелленберг и песенному А. Богданову. В номере также представлены рубрики «Литературная студия», «Православное чтение», «Светлица» и др.

Это сборник произведений членов литобъединения новосибирского Академгородка начала 60-х. Удачное название книги точно передает состояние, физическое и лирическое, молодых-двадцатилетних, попавших в юный город ученых на волне романтической «оттепели», постепенно переходящей в «заморозок». Геологи и геофизики, физики и математики, они были опьянены поэзией, вернее, ее «серебряным веком». Оттого в «зеленых» стихах В. Бойкова, В. Горбенко, В. Захарова, Л. Киселевой, Г. Прашкевича, А. Птицына, В. Свиньина, В. Щеглова явно проглядывают Гумилев с Ахматовой, ранний Маяковский и поздний Мандельштам. Но очевидней этих, вполне естественных для начинающих, влияний (надо учесть еще и полузапрещенность «серебряных» поэтов) — их «кружковость» — это стихи-«междусобойчики» в лучшем смысле этого слова. И, конечно, своеобразная корпоративность интеллектуальной элиты Академгородка, противопоставляющей себя «консервативному» Новосибирску и его «официальным» поэтам — Л. Решетникову, Е. Стюарт, А. Кухно. Кроме стихов, есть тут и проза — сказки В. Бойкова, рассказы-«зарисовки» Т. Янушевич, научно-популярные эссе В. Захарова о пространстве в поэзии и науке и о боге Гермесе «и его потомках» В. Свиньина. Но, может быть, лучший в книге текст — предисловие Г. Прашкевича об истории и людях этого литобъединения, так органично совместившего в себе «физику» и «лирику», но вышедшего к публике лишь почти 50 лет спустя.

ПРИНЦИП САДА

Живущий оседло грезит о странствиях. Странник мечтает об уюте. И где-то посередине поэт, который и живет анахоретом, и Агасфером бродит в пространствах и временах. Доля тут или воля, избранничество или проклятие — поди разберись. Пробуя разобраться, он пишет стихи, выстраивающиеся в циклы, а потом и в книгу.
У поэтессы Лидии Григорьевой, автора книги «Сновидение в саду», есть и циклы, и разделы, и книга, а главное — сад. Конкретный, цветоносный и плодоносящий, дающий тень и свет, он укрывище от города и окно в большую природу. И есть сад вообще — как содружество образов, мифов, символов, имен и племен, людей и зверей, слов и строк. Как сад В. Хлебникова, объявшего необъятное. Л. Григорьева на хлебниковские масштабы и дерзости не посягает. Ей достаточно иметь чувство сада, принцип сада, чтобы, отправляясь в путь, оставаться дома. И, наоборот, будучи дома, путешествовать. Может быть, действительно, уже годы не позволяют председательствовать Земным Шаром: «Не по летам / мне эта спесь. / Жизнь моя там, / Ну а я здесь». Но верно и обратное: «Этот закут / даром отдам. / Жизнь моя тут, / Ну а я там» («Не по летам…»). Такую обратимость, взаимозаменяемость «там» и «здесь», «дома» и «не-дома» не опровергает и последняя строфа стихотворения: хоть «новые дали кличут меня», лирической героине надо быть «только бы дома, / а не везде».
Просто физических перемещений с годами стало меньше виртуальных, мысленных. Но и реальные поездки в Венецию, Джайпур, Иерусалим выглядят как будто нереальными. Естественней, действительней, современней выглядят у Л. Григорьевой путешествия исторических персонажей. Философа Сковороды в «золотое никуда» степей, Байрона — в Венецию, Антиоха Кантемира — в Лонодон. Автор из XXI века прекрасно видит, чувствует, осязает другие эпохи. И это не соприсутствие, а присутствие, бытие в облике героя стихотворения. Бытовые детали, вроде «праха с постолов», соседствуют с метафизическими величинами: «Он шел вперед, а время вспять / навстречь бежало» («Поток времени»), показывая меру проникновения поэтессы во внешнее и внутренне Сковороды. Сделать это тем удобнее, что все эти люди из прошлого, как нарочно, поэты. И можно поверить, что Л. Григорьева участвовала в муках творчества этого человека из 18 века. Поэт поэта ведь видит издалека, и не только в силу близости духовной: «Он был бы рад глаза смежить, / да гложет непокой, / он тщится дух переложить / силлабовой строкой» («Степной псалом»). Еще больше такого сквозьвекового дальновидения по отношению к другому человеку из 18 века — Кантемиру. Вплоть до перемещения во времени: «Влачусь вдоль Темзы, бреду под Богом — / За Кантемиром, за Антиохом». Так что пришлось и в пивнушку, где «срамно и шумно» забрести, и засвидетельствовать попадание кантемировского сердца «в сети ночной блудницы» («Кантемир в Лондоне»). Тема Байрона в Венеции заставила было автора восстановить контекст популярной темы «поэт в изгнании» со всеми политическими обертонами. Но в конце стихотворения Л. Григорьева восстанавливает и визуальную составляющую, «картинку»: «Хрустальная в небе сияет луна. / Вот Байрон в Венеции выпил до дна. / В чернильнице пусто. Европа во зле. / И слезы Августы застыли в стекле» («Байрон в Венеции»).
У лирической героини в той же Венеции «картинка» другая. Ей легко «лететь» в танце, «не помня о летах», но и «захлебываясь настоящим» («Как танцевали мы с тобой…»). Великолепие стихотворения «Зима в Венеции» строится уже не на «картинке», а на картине с натуры, со всеми полагающимися поэтическими уклонами оптики: «Солнце плывет по лагуне, как рыба», «облако в небе, похоже, из пакли», «вены Венеции тяжко набрякли», «как невесомый, всплывает Сан-Марко, / пол прогибая волнистый». Эти уклоны делают вид зимнего города на воде только зримее, приближая к фотографии. Исполненной, правда, не простым фотографом, а «безумным». Именно так, «Безумный фотограф», назван цикл стихотворений, подсказывающий нам особенности поэтического зрения и восприятия Л. Григорьевой — человека сада, смещающего границы дома и остального мира не в пользу последнего. Потому и фотоаппарат у нее нетривиальный: он показывает, что любой фрагмент мира может быть устроен по принципу сада, т. е. без границ. Потому-то и фотограф безумный, что умудряется запечатлеть человека «над раскрывшимся цветком» подобным «жадному шмелю», и цветы, похожие «на людей / цветением и горьким увяданьем» («Безумный фотограф»).
Но Л. Григорьева уже привычно, — как в путанице «я» и «моя жизнь», «дом» и «везде» — противоречит себе. Ибо ее фотосъемки — не «фотомания» («снимать всё и вся»), а способ познания мира вне сада, пока-еще-не-сада. Можно даже его приукрасить, используя для этого все свое поэтическое мастерство фотографа-садовника, чтобы фотография стихотворения блистала всеми словесными красотами. Большинство стихотворений книги — таковы. Вот стихотворение «Две кроны» о двух пышных каштанах в «розовых платьях», которые, словно «два переростка полоумных», сеют вокруг «дурман угарный пылких чувств». Вот стихотворение «Памяти туманные долины» о «заморозках поздних упований», размораживающий поэтику и лексику старой, едва ли не державинской поэзии. А вот и «Катастрофа» — апофеоз словесного блеска, образ ночного Лондона, разбитого на «стеклянные брызги» о «мой дом»: «Город хрустальным обломком лежит / на ладони у спящего Бога». Значит, не случайны здесь были Сковорода и Кантемир, Байрон и Венеция — старинно велеречивые, карнавально цветистые, тяжеловатые в своей чуть нарочитой легкости, как атлас и парча на задорно пляшущих карнавальщиках.
Примеряет Л. Григорьева и восточные шелка, «легкие, как облака, / скользкие, словно вода / в стадии лунного льда» («Выбирая сари»). Вместе с ними в книгу является лунный Ли Бо, в поэтическом облике которого автор отмечает «завороженность огромной полной луной», водой и способность сливаться с природой неотличимо от смерти. Так можно обнаружить, что в «венецианской» поэзии автора книги есть и восточный привкус. Это и нега, и сладость, и лень, идущая от мудрости недеяния, раздваивающаяся на философию и религию, легко меняющая остроту мысли на плавность линии красивого образа. Или на сон. Сон же в саду углубляет перспективу такого образа до бесконечности: «И снится снова сон во сне — про сновидение» («Сновидение в саду»)
К счастью, Л. Григорьева не идет по ложному пути погружения в придуманные миры, не «таранит» пространство своей поэзии играми в иллюзии и фантомы. Она пишет о своих садовых цветах, и это лучшие в книге стихи. Потому что цветы невозможны без людей, похожи на них, сплетаются с их судьбами, правят их жизнью. Это и растения, и существа высшего порядка, как «высокая роза» из одноименного стихотворения. «Принцесса печали, / небесные вихри тебя увенчали, / ты в небе витала, светло и блаженно, / и море людское тебе по колено». «Высокая мера», она останется для лирической героини эталоном «высокого» существования: «Твою красоту, недоступную глазу, / отмерю семь раз, не отрезав ни разу». В следующем стихотворении единение поэта и цветка достигает высот памятника при жизни, согласно опять же высокой классической традиции, без видимого намека на иронию: «Я памятник себе воздвигла из цветов, / которые не вянут». И это цветы не искусственные, а какие-то внутренние: «Мой цветовой поток сияет изнутри / и освещает темень».
Неслучаен поэтому и цикл «Вечная тема», написанный явно при лунном свете, когда цветы и сад спят, а лирическая героиня стоит перед луной «по-русалочьи голая, или нагая» («Полная луна»). Это та откровенность на грани правды и неправды, сна и яви, ума и безумия, которую можно назвать необязательной, неспровоцированной. Или лунатической. То есть находящейся в особом пограничном состоянии. Вот и бежит, не уточняя маршрута, поэтическое «я» Л. Григорьевой, которой то жалко советскую империю («Плач по империи»), то «давно все равно» («А мне давно все не то…»), она то «жизнью живет… рьяной да клёвой» («Знак зодиака»), то — «во чреве околесиц» («Тихий ангел»). Эту разновекторность «маршрутов» стихов поэтессы не назовешь простой сменой настроений, обычной для пишущих лирику. Судьба уроженки Украины, долгие годы прожившей в Москве и вообще в СССР, затем ставшей эмигранткой, не дает право быть зависимой только от настроения. Тут вопрос смены почвы, воздуха, строя мыслей и чувств, ответом на который и становится сад, требующий постоянного обогащения. Например, впечатлениями от путешествий.
Когда же в ночную пору сад на время смолкает в душе, приходит «вечная тема». И она о «безумии поэта», замкнутого, как поэт-романтик Гельдерлин (снова 18 век!) «на тридцать лет жизни» «в желтой башне». Точнее, «в пространстве пустотелых слов» («Вечная тема»). Сад тут превращается в свой антипод — род тюрьмы для сумасшедших. В резонанс теме — «иераусалимские» стихи, венчающие цикл, где есть стихотворение-молитва «побиваемой камнями». Его героиня «блядовала, думала — можно», «лелеяла и ласкала» «окрестный люд», и вот расплата. Спасает от жути чувство солнца: она словно впервые ощущает не просто светило, а «свет всепрощенья», Божий свет. К нему причастна и поэтесса, написавшая стихотворение в Страстную неделю.
Вот и книга заканчивается тоже солнцем. Хоть и «потусторонним», хоть и с оглядкой на трагичную судьбу «царской четы», которую Л. Григорьева, словно бы невзначай, по касательной, вспоминает в финальном стихотворении «Царь и царица». Итог же таков: довольно суеты, хватит «душу латать… жадничать, прятать, тащить и хватать, / то, что далось без усилий». Благодать только на тех, кто «умеет любить и летать» до «рваных перьев воскрылий». Если это не смерть, так сад. С его умиротворенностью запечатленной гармонии. Его можно расширить, распространить и вширь, и ввысь, и вглубь, срифмовать со всем миром и своей душой. И пусть сад — форма самоуспокоения, за которой бьется пульс живых противоречий мыслей, чувств, рифм, не различающих, порой, гласные: «поди ж ты — одежды», «куча дел — зачадил», «спираль — свирель», «клёвой — королевой» и т. д. Сохраняющий сад в себе и окрест себя поэт, помнящий о том, первоначальном Саде изгнанников из Рая, никогда уже не потеряет дар поэзии, завещанный свыше.
Об этом же, то есть об изгнании и вечном стремлении вновь обрести если не Сад, так сад, пишет автор предисловия В. Месяц. Можно согласиться и с его убеждением, что «Сновидение в саду» «должно стать событием в нашей литературе». Особенно в том смысле, что ныне многие изгнанники если и возвращаются, то этажом ниже, в Ад. Книга Лидии Григорьевой освещает иной, лучший, единственный путь. Этим она интересна, талантлива, важна.

Владимир Яранцев

Новая книга стихов А. Соколова имеет «предисловное» стихотворение с такими строчками: «Совесть мучает Соколова, / Если нет давно свежих стихов». Главное слово здесь «мучает», ибо творчество известного поэта, невозможное без внезапных, как перемены сибирского климата, метафор — это сама совесть. Рефлексия, переходящая в пламенную риторику, медитация на грани исповеди и проповеди нагревают стихи А. Соколова до состояния расплавленной магмы, извергающейся из вулкана его воображения. В «культурном бульоне» его поэзии, где есть и Мандельштам, и Ван-Гог, и «орфический джаз», но преобладает античность, не тонет его собственный голос. Напротив, он узнаваем в строчках-«проговорках» о его быте и бытии, в страстных филиппиках против «хамов торжествующих», в преданности новосибирской живописи, в истинном новосибирском патриотизме, сожалеющем, что «город, как Китеж, ушел безвозвратно на дно». Но не уйдет эпическая поэзия А. Соколова, связывающая «свежие» стихи с «прежними», цикл которых и завершает эту небольшую, но емкую книгу.

Существование большого количества музеев в системе СО РАН лишний раз подтверждает прописную истину о немереных богатствах Сибири. Эта коллективная монография (среди авторов Г.М. Запорожченко, Н.М. Щербин, О.Н. Шелегина, Н.М. Подгорных) насчитывает тридцать восемь таких музеев. Они делятся на музеи естественно-научного профиля, в состав которых входят «музеи институтов, относящихся к группе наук о Земле» (геологический, геолого-минералогический, угля и т. д.), «о жизни» (зоологический, ботанический и т. д.) и др. Исторический «профиль» включает в себя, например, музей истории и культуры народов Сибири с коллекциями предметов быта селькупов, кетов, ханты, манси и т. д., а экспонатами «историко-архитектурного музея под открытым небом» являются каменные глыбы, плиты, стелы с древними рисунками и надписями, церкви и башни 16 — 18 вв., перевезенные в Новосибирск. Есть также и мемориальные музеи выдающихся ученых — М.А. Лаврентьева, Д.К. Беляева, А.А. Трофимука и др. Уникален Байкальский музей комплексного профиля, где есть, например, лаборатория из пятидесяти аквариумов для научных исследований. Таким образом, музеи СО РАН выполняют благородную миссию «трансляции» культурного и научного наследия в общество.

Это целый исторический труд, щедрый на цифры и факты, не ограничивающийся только характеристикой военно-воздушных сил в разные периоды предвоенных и военных лет. Вместе с автором как будто заново переживаешь войну от Белорусской и Прибалтийской оборонительных операций лета 1941 г. до Берлинской наступательной апреля 1945-го. Автор показывает, как взаимодействовали авиационные армии, корпуса, дивизии, эскадрильи со всеми родами войск, приводит примеры героизма советских летчиков. Например, о первом воздушном таране через неделю после начала войны. Или о прославленных асах, в том числе и об А. Покрышкине, предложившем новую тактику ведения боев — «этажерки» пар самолетов, «сдвинутых в сторону от солнца». Особняком стоит первая глава книги, дающая исчерпывающие сведения о марках истребителей и бомбардировщиков («Як», «Ла», «Пе», Ил», «Ту») и их совершенствовании в ходе войны. Отмечает автор и «большой вклад Новосибирской авиационной школы пилотов ВВС» с приложением списка награжденных орденами и медалями.