Это девятый сборник стихов известного сибирского поэта. Его стихи узнаваемы по почерку и характеру: неторопливая и немногословная рассудительность, выверенность строки и мысли, которую, однако, не назовешь отточенностью. Это мысли и чувства, ирония и печаль поэта-«дикороса», чья участь — мерить строками горечь сибирских пространств и количество «обезболивающих напитков». Не зря одни из самых задушевных стихов посвящены ушедшим друзьям-соратникам по «приюту неизвестных поэтов» — В. Абанькину, Н. Бурашникову, Г. Кононову, А. Кутилову, В. Прокошину. Впрочем, проникновенность — удел всех стихов С. Кузнечихина, пишет ли он о «бараке военной поры», «лохе», «Иване Петровиче Сидорове», «зеркалах» или птицах. Их «птичья доля, воля птичья» и грустна, и завидна, как доля поэта. К разделу стихов 2006—2009 годов добавлен раздел стихов «Стол» с обратной хронологией: 1996—1966 годов.

Известный до этого как «издание писателей Кузбасса», с нынешнего года журнал получил статус всероссийского. Это нововведение чувствуется с первых страниц, с «державных» стихов С. Куняева, почему-то 1980 — 93 гг. От них надо сразу перебросить мостик к отчету-дискуссии Ассоциации писателей Урала, где патетическому заявлению его председателя А. Кердана о «поиске симфонии с властью» оппонирует другой уралец — Л. Быков, оппонирует уже заголовком своего текста: «Сумбур вместо музыки?». Н. Ягодинцева делится «счастьем общения» с писателями благодаря Ассоциации, а С. Донбай отстаивает «место в содружестве» рядом с уральцами, убеждая ее председателя антологией «Русская сибирская поэзия» и проектом «дружеского круга журналов России». Публикации журнала, однако, имеют пока достаточно узкий характер. В прямом смысле: действие повестей Д. Хоботнева и В. Серова происходит, у первого, на даче спивающегося романтика, получившего вместо «пасторали» (название повести) бодлеровский кошмар, и в салоне самолета, у второго, совершающего неспешный — автор то и дело отвлекается в прошлое своих героев — подвиг экстремального рейса «сквозь ночное небо» (название повести). Расширяют пространство журнала, пожалуй, рассказы Б. Климычева, героям которого всегда не сидится на месте, и они либо идут в женскую колонию, либо в ресторан, чтобы отведать криминала. Поэзия номера совершает крутые виражи от чеканного С. Куняева к простонародному А. Раевскому, затейливой В. Шелленберг и песенному А. Богданову. В номере также представлены рубрики «Литературная студия», «Православное чтение», «Светлица» и др.

Это сборник произведений членов литобъединения новосибирского Академгородка начала 60-х. Удачное название книги точно передает состояние, физическое и лирическое, молодых-двадцатилетних, попавших в юный город ученых на волне романтической «оттепели», постепенно переходящей в «заморозок». Геологи и геофизики, физики и математики, они были опьянены поэзией, вернее, ее «серебряным веком». Оттого в «зеленых» стихах В. Бойкова, В. Горбенко, В. Захарова, Л. Киселевой, Г. Прашкевича, А. Птицына, В. Свиньина, В. Щеглова явно проглядывают Гумилев с Ахматовой, ранний Маяковский и поздний Мандельштам. Но очевидней этих, вполне естественных для начинающих, влияний (надо учесть еще и полузапрещенность «серебряных» поэтов) — их «кружковость» — это стихи-«междусобойчики» в лучшем смысле этого слова. И, конечно, своеобразная корпоративность интеллектуальной элиты Академгородка, противопоставляющей себя «консервативному» Новосибирску и его «официальным» поэтам — Л. Решетникову, Е. Стюарт, А. Кухно. Кроме стихов, есть тут и проза — сказки В. Бойкова, рассказы-«зарисовки» Т. Янушевич, научно-популярные эссе В. Захарова о пространстве в поэзии и науке и о боге Гермесе «и его потомках» В. Свиньина. Но, может быть, лучший в книге текст — предисловие Г. Прашкевича об истории и людях этого литобъединения, так органично совместившего в себе «физику» и «лирику», но вышедшего к публике лишь почти 50 лет спустя.

ПРИНЦИП САДА

Живущий оседло грезит о странствиях. Странник мечтает об уюте. И где-то посередине поэт, который и живет анахоретом, и Агасфером бродит в пространствах и временах. Доля тут или воля, избранничество или проклятие — поди разберись. Пробуя разобраться, он пишет стихи, выстраивающиеся в циклы, а потом и в книгу.
У поэтессы Лидии Григорьевой, автора книги «Сновидение в саду», есть и циклы, и разделы, и книга, а главное — сад. Конкретный, цветоносный и плодоносящий, дающий тень и свет, он укрывище от города и окно в большую природу. И есть сад вообще — как содружество образов, мифов, символов, имен и племен, людей и зверей, слов и строк. Как сад В. Хлебникова, объявшего необъятное. Л. Григорьева на хлебниковские масштабы и дерзости не посягает. Ей достаточно иметь чувство сада, принцип сада, чтобы, отправляясь в путь, оставаться дома. И, наоборот, будучи дома, путешествовать. Может быть, действительно, уже годы не позволяют председательствовать Земным Шаром: «Не по летам / мне эта спесь. / Жизнь моя там, / Ну а я здесь». Но верно и обратное: «Этот закут / даром отдам. / Жизнь моя тут, / Ну а я там» («Не по летам…»). Такую обратимость, взаимозаменяемость «там» и «здесь», «дома» и «не-дома» не опровергает и последняя строфа стихотворения: хоть «новые дали кличут меня», лирической героине надо быть «только бы дома, / а не везде».
Просто физических перемещений с годами стало меньше виртуальных, мысленных. Но и реальные поездки в Венецию, Джайпур, Иерусалим выглядят как будто нереальными. Естественней, действительней, современней выглядят у Л. Григорьевой путешествия исторических персонажей. Философа Сковороды в «золотое никуда» степей, Байрона — в Венецию, Антиоха Кантемира — в Лонодон. Автор из XXI века прекрасно видит, чувствует, осязает другие эпохи. И это не соприсутствие, а присутствие, бытие в облике героя стихотворения. Бытовые детали, вроде «праха с постолов», соседствуют с метафизическими величинами: «Он шел вперед, а время вспять / навстречь бежало» («Поток времени»), показывая меру проникновения поэтессы во внешнее и внутренне Сковороды. Сделать это тем удобнее, что все эти люди из прошлого, как нарочно, поэты. И можно поверить, что Л. Григорьева участвовала в муках творчества этого человека из 18 века. Поэт поэта ведь видит издалека, и не только в силу близости духовной: «Он был бы рад глаза смежить, / да гложет непокой, / он тщится дух переложить / силлабовой строкой» («Степной псалом»). Еще больше такого сквозьвекового дальновидения по отношению к другому человеку из 18 века — Кантемиру. Вплоть до перемещения во времени: «Влачусь вдоль Темзы, бреду под Богом — / За Кантемиром, за Антиохом». Так что пришлось и в пивнушку, где «срамно и шумно» забрести, и засвидетельствовать попадание кантемировского сердца «в сети ночной блудницы» («Кантемир в Лондоне»). Тема Байрона в Венеции заставила было автора восстановить контекст популярной темы «поэт в изгнании» со всеми политическими обертонами. Но в конце стихотворения Л. Григорьева восстанавливает и визуальную составляющую, «картинку»: «Хрустальная в небе сияет луна. / Вот Байрон в Венеции выпил до дна. / В чернильнице пусто. Европа во зле. / И слезы Августы застыли в стекле» («Байрон в Венеции»).
У лирической героини в той же Венеции «картинка» другая. Ей легко «лететь» в танце, «не помня о летах», но и «захлебываясь настоящим» («Как танцевали мы с тобой…»). Великолепие стихотворения «Зима в Венеции» строится уже не на «картинке», а на картине с натуры, со всеми полагающимися поэтическими уклонами оптики: «Солнце плывет по лагуне, как рыба», «облако в небе, похоже, из пакли», «вены Венеции тяжко набрякли», «как невесомый, всплывает Сан-Марко, / пол прогибая волнистый». Эти уклоны делают вид зимнего города на воде только зримее, приближая к фотографии. Исполненной, правда, не простым фотографом, а «безумным». Именно так, «Безумный фотограф», назван цикл стихотворений, подсказывающий нам особенности поэтического зрения и восприятия Л. Григорьевой — человека сада, смещающего границы дома и остального мира не в пользу последнего. Потому и фотоаппарат у нее нетривиальный: он показывает, что любой фрагмент мира может быть устроен по принципу сада, т. е. без границ. Потому-то и фотограф безумный, что умудряется запечатлеть человека «над раскрывшимся цветком» подобным «жадному шмелю», и цветы, похожие «на людей / цветением и горьким увяданьем» («Безумный фотограф»).
Но Л. Григорьева уже привычно, — как в путанице «я» и «моя жизнь», «дом» и «везде» — противоречит себе. Ибо ее фотосъемки — не «фотомания» («снимать всё и вся»), а способ познания мира вне сада, пока-еще-не-сада. Можно даже его приукрасить, используя для этого все свое поэтическое мастерство фотографа-садовника, чтобы фотография стихотворения блистала всеми словесными красотами. Большинство стихотворений книги — таковы. Вот стихотворение «Две кроны» о двух пышных каштанах в «розовых платьях», которые, словно «два переростка полоумных», сеют вокруг «дурман угарный пылких чувств». Вот стихотворение «Памяти туманные долины» о «заморозках поздних упований», размораживающий поэтику и лексику старой, едва ли не державинской поэзии. А вот и «Катастрофа» — апофеоз словесного блеска, образ ночного Лондона, разбитого на «стеклянные брызги» о «мой дом»: «Город хрустальным обломком лежит / на ладони у спящего Бога». Значит, не случайны здесь были Сковорода и Кантемир, Байрон и Венеция — старинно велеречивые, карнавально цветистые, тяжеловатые в своей чуть нарочитой легкости, как атлас и парча на задорно пляшущих карнавальщиках.
Примеряет Л. Григорьева и восточные шелка, «легкие, как облака, / скользкие, словно вода / в стадии лунного льда» («Выбирая сари»). Вместе с ними в книгу является лунный Ли Бо, в поэтическом облике которого автор отмечает «завороженность огромной полной луной», водой и способность сливаться с природой неотличимо от смерти. Так можно обнаружить, что в «венецианской» поэзии автора книги есть и восточный привкус. Это и нега, и сладость, и лень, идущая от мудрости недеяния, раздваивающаяся на философию и религию, легко меняющая остроту мысли на плавность линии красивого образа. Или на сон. Сон же в саду углубляет перспективу такого образа до бесконечности: «И снится снова сон во сне — про сновидение» («Сновидение в саду»)
К счастью, Л. Григорьева не идет по ложному пути погружения в придуманные миры, не «таранит» пространство своей поэзии играми в иллюзии и фантомы. Она пишет о своих садовых цветах, и это лучшие в книге стихи. Потому что цветы невозможны без людей, похожи на них, сплетаются с их судьбами, правят их жизнью. Это и растения, и существа высшего порядка, как «высокая роза» из одноименного стихотворения. «Принцесса печали, / небесные вихри тебя увенчали, / ты в небе витала, светло и блаженно, / и море людское тебе по колено». «Высокая мера», она останется для лирической героини эталоном «высокого» существования: «Твою красоту, недоступную глазу, / отмерю семь раз, не отрезав ни разу». В следующем стихотворении единение поэта и цветка достигает высот памятника при жизни, согласно опять же высокой классической традиции, без видимого намека на иронию: «Я памятник себе воздвигла из цветов, / которые не вянут». И это цветы не искусственные, а какие-то внутренние: «Мой цветовой поток сияет изнутри / и освещает темень».
Неслучаен поэтому и цикл «Вечная тема», написанный явно при лунном свете, когда цветы и сад спят, а лирическая героиня стоит перед луной «по-русалочьи голая, или нагая» («Полная луна»). Это та откровенность на грани правды и неправды, сна и яви, ума и безумия, которую можно назвать необязательной, неспровоцированной. Или лунатической. То есть находящейся в особом пограничном состоянии. Вот и бежит, не уточняя маршрута, поэтическое «я» Л. Григорьевой, которой то жалко советскую империю («Плач по империи»), то «давно все равно» («А мне давно все не то…»), она то «жизнью живет… рьяной да клёвой» («Знак зодиака»), то — «во чреве околесиц» («Тихий ангел»). Эту разновекторность «маршрутов» стихов поэтессы не назовешь простой сменой настроений, обычной для пишущих лирику. Судьба уроженки Украины, долгие годы прожившей в Москве и вообще в СССР, затем ставшей эмигранткой, не дает право быть зависимой только от настроения. Тут вопрос смены почвы, воздуха, строя мыслей и чувств, ответом на который и становится сад, требующий постоянного обогащения. Например, впечатлениями от путешествий.
Когда же в ночную пору сад на время смолкает в душе, приходит «вечная тема». И она о «безумии поэта», замкнутого, как поэт-романтик Гельдерлин (снова 18 век!) «на тридцать лет жизни» «в желтой башне». Точнее, «в пространстве пустотелых слов» («Вечная тема»). Сад тут превращается в свой антипод — род тюрьмы для сумасшедших. В резонанс теме — «иераусалимские» стихи, венчающие цикл, где есть стихотворение-молитва «побиваемой камнями». Его героиня «блядовала, думала — можно», «лелеяла и ласкала» «окрестный люд», и вот расплата. Спасает от жути чувство солнца: она словно впервые ощущает не просто светило, а «свет всепрощенья», Божий свет. К нему причастна и поэтесса, написавшая стихотворение в Страстную неделю.
Вот и книга заканчивается тоже солнцем. Хоть и «потусторонним», хоть и с оглядкой на трагичную судьбу «царской четы», которую Л. Григорьева, словно бы невзначай, по касательной, вспоминает в финальном стихотворении «Царь и царица». Итог же таков: довольно суеты, хватит «душу латать… жадничать, прятать, тащить и хватать, / то, что далось без усилий». Благодать только на тех, кто «умеет любить и летать» до «рваных перьев воскрылий». Если это не смерть, так сад. С его умиротворенностью запечатленной гармонии. Его можно расширить, распространить и вширь, и ввысь, и вглубь, срифмовать со всем миром и своей душой. И пусть сад — форма самоуспокоения, за которой бьется пульс живых противоречий мыслей, чувств, рифм, не различающих, порой, гласные: «поди ж ты — одежды», «куча дел — зачадил», «спираль — свирель», «клёвой — королевой» и т. д. Сохраняющий сад в себе и окрест себя поэт, помнящий о том, первоначальном Саде изгнанников из Рая, никогда уже не потеряет дар поэзии, завещанный свыше.
Об этом же, то есть об изгнании и вечном стремлении вновь обрести если не Сад, так сад, пишет автор предисловия В. Месяц. Можно согласиться и с его убеждением, что «Сновидение в саду» «должно стать событием в нашей литературе». Особенно в том смысле, что ныне многие изгнанники если и возвращаются, то этажом ниже, в Ад. Книга Лидии Григорьевой освещает иной, лучший, единственный путь. Этим она интересна, талантлива, важна.

Владимир Яранцев

Новая книга стихов А. Соколова имеет «предисловное» стихотворение с такими строчками: «Совесть мучает Соколова, / Если нет давно свежих стихов». Главное слово здесь «мучает», ибо творчество известного поэта, невозможное без внезапных, как перемены сибирского климата, метафор — это сама совесть. Рефлексия, переходящая в пламенную риторику, медитация на грани исповеди и проповеди нагревают стихи А. Соколова до состояния расплавленной магмы, извергающейся из вулкана его воображения. В «культурном бульоне» его поэзии, где есть и Мандельштам, и Ван-Гог, и «орфический джаз», но преобладает античность, не тонет его собственный голос. Напротив, он узнаваем в строчках-«проговорках» о его быте и бытии, в страстных филиппиках против «хамов торжествующих», в преданности новосибирской живописи, в истинном новосибирском патриотизме, сожалеющем, что «город, как Китеж, ушел безвозвратно на дно». Но не уйдет эпическая поэзия А. Соколова, связывающая «свежие» стихи с «прежними», цикл которых и завершает эту небольшую, но емкую книгу.

Существование большого количества музеев в системе СО РАН лишний раз подтверждает прописную истину о немереных богатствах Сибири. Эта коллективная монография (среди авторов Г.М. Запорожченко, Н.М. Щербин, О.Н. Шелегина, Н.М. Подгорных) насчитывает тридцать восемь таких музеев. Они делятся на музеи естественно-научного профиля, в состав которых входят «музеи институтов, относящихся к группе наук о Земле» (геологический, геолого-минералогический, угля и т. д.), «о жизни» (зоологический, ботанический и т. д.) и др. Исторический «профиль» включает в себя, например, музей истории и культуры народов Сибири с коллекциями предметов быта селькупов, кетов, ханты, манси и т. д., а экспонатами «историко-архитектурного музея под открытым небом» являются каменные глыбы, плиты, стелы с древними рисунками и надписями, церкви и башни 16 — 18 вв., перевезенные в Новосибирск. Есть также и мемориальные музеи выдающихся ученых — М.А. Лаврентьева, Д.К. Беляева, А.А. Трофимука и др. Уникален Байкальский музей комплексного профиля, где есть, например, лаборатория из пятидесяти аквариумов для научных исследований. Таким образом, музеи СО РАН выполняют благородную миссию «трансляции» культурного и научного наследия в общество.

Это целый исторический труд, щедрый на цифры и факты, не ограничивающийся только характеристикой военно-воздушных сил в разные периоды предвоенных и военных лет. Вместе с автором как будто заново переживаешь войну от Белорусской и Прибалтийской оборонительных операций лета 1941 г. до Берлинской наступательной апреля 1945-го. Автор показывает, как взаимодействовали авиационные армии, корпуса, дивизии, эскадрильи со всеми родами войск, приводит примеры героизма советских летчиков. Например, о первом воздушном таране через неделю после начала войны. Или о прославленных асах, в том числе и об А. Покрышкине, предложившем новую тактику ведения боев — «этажерки» пар самолетов, «сдвинутых в сторону от солнца». Особняком стоит первая глава книги, дающая исчерпывающие сведения о марках истребителей и бомбардировщиков («Як», «Ла», «Пе», Ил», «Ту») и их совершенствовании в ходе войны. Отмечает автор и «большой вклад Новосибирской авиационной школы пилотов ВВС» с приложением списка награжденных орденами и медалями.

ОТГОЛОСКИ ВОЙНЫ

Среди книжных новинок заслуживает пристального внимания роман Юрия Невского «Космонавты Гитлера».
Яркая индивидуальность писателя, которая вырисовывается с первых же страниц, сразу уносит тебя в совершенно иное, доселе неведомое измерение. Автор ни на кого не похож, при этом он не хвастлив и не агрессивен в своем повествовании. И ты сразу понимаешь, что имеешь дело с настоящей, высокохудожественной прозой, метафоричной и «приглушенно колоритной», завораживающей.
Сейчас принято считать, что центральные издательства, «акулы рынка», вообще не издают серьезную литературу — только медийных авторов; на самом же деле, книга Ю. Невского подтверждает: там, где есть правило, всегда найдется исключение.
Роман касается огромного круга проблем — и общественно-политических, и культурно-исторических, и даже философских. При этом автору удается быть простым в изложении и максимально понятным не только взрослому человеку, но и, допустим, школьнику-старшекласснику. В некотором смысле, перед нами новая литература для юношества: главные герои книги — старшеклассники, причем не маргиналы, а нормальные современные ребята. Но роман настолько глубок по своему содержанию, что и взрослый культурный читатель найдёт в нем для себя немало интересного. В общем, это книга для семейного чтения, для тех, кто думает и получает от этого процесса интеллектуальное удовольствие.
В романе есть элементы фантастического, мистического, языческого, православного мировоззрений, но это не «каша» и не эклектика, это — сложность бытия, протяженного во времени и пространстве и сотканного из множества человеческих и цивилизационных «миров». Невский — композиционный новатор и мастер в полном смысле этого слова, ему удалось чисто и чётко связать в своём повествовании весьма широкую панораму жизни и различные фабульные коллизии.
В романе несколько сюжетных линий. Одна из них, из жизни школьницы Нади Орешиной, придает максимальную достоверность повествованию. Надя успешно учится в школе, выигрывает поэтические конкурсы. Ее мать серьезно больна и часто ложится в больницу, дедушка ранее работал на театральных подмостках (вообще мотив творчества и становления в романе непрерывен).
Перед нами один за другим возникают эпизоды из школьной жизни девочки; затем ее воспоминания — о том, как дед (а иногда отец) водили ее в лес; как она ходила с бабушкой в церковь и пр. Невский пишет об этом живо и художественно точно, подробно.
Жизнь Нади Орешиной наполнена отголосками Великой Отечественной войны.
Во-первых, болезнь матери. В нее попала пуля из пистолета Зигфрида, немецкого альпиниста, который по плану гитлеровцев, поднялся на одну из кавказских вершин, отправился оттуда на Луну и якобы добыл там Лед Вечной Жизни. «Пуля дрейфует в ней (в матери) подобно тому, как материк Индостан смещался к северу в течение пятидесяти миллионов лет». Автор проводит аналогию дрейфующей пули и причинно-следственной связи, «дрейфующей» по времени: пистолет Зигфрида нашел горовосходитель, исследователь Заболотов. Потом пистолет оказался у его сына — тот тайком взял его у отца, чтобы участвовать в любительском кино (в котором — так совпало — участвовала и мать Нади), где была сцена со стрельбой. Пистолет зарядили холостыми патронами, но среди них каким-то образом оказался один боевой. В результате сын Заболотова погиб, а пуля срикошетила и ударила в мать Нади.
Это первый отголосок войны — связь между временами и людьми.
Второй: мать Нади работает на радио. Ранее эту волну глушили гитлеровские спецслужбы — тот же Зигфрид, который вещал из труднодоступного горного района на Кавказе. И Надя слышала эти репортажи. Кроме того, по этому радио она слышала постановку для детей про немецких альпинистов. Невский умело пользуется всеми этими фикциями-повторами — для создания своеобразного «оплетающего» эффекта. Надин дедушка сам помнит о немецком отряде «Космонавты Гитлера» и о Зигфриде.
Ещё один очень интересный поворот связан с книгами в школьной библиотеке: «Элитные части вермахта», «Советский легион Гитлера» и пр. Кстати, учителя во главе с директором скупают издания, в которых романтизируется немецкий фашизм, и уничтожают их. Но силы неравны… Вот и Надя вместе со своим приятелем встречает в городе скинхедов, и эту встречу радостной никак не назовёшь.
Это далеко не все отпечатки, совпадения и отголоски — весь роман, можно сказать, построен на них.
В романе постоянно дается отсылка к деятелям не только Великой Отечественной, но и других войн: например, директора школы, где учится Надя, зовут Железный Феликс (Феликс Альбертович, а не Эдмундович, но все равно Феликс); кроме того, Надя, когда была маленькая, как-то прочитала сказку про змея Химу и начиналась она так: «На земле Химу всегда шла война…».
Кажется, что война никогда не прекращается, а только затухает и становится отголосками, которые, рано или поздно набирая остроту, перетекают в новую войну. А сейчас война просто приглушена, существуя в неясных радиоволнах, вещающих с радиостанции. Ведь Надя до сих пор почему-то слышит по ночам репортажи Зигфрида — еще один фантастический ход; или ей кажется, что слышит.
Вообще говоря, автор намеренно уходит от прямой связи между описанными событиями. Действуя завуалировано, он, скорее, все время старается «дать понять», «намекнуть» и даже чуть-чуть манипулировать сознанием читателя. И от этого он проводит новую параллель: к власти, которая, по мысли Невского, манипулирует сознанием людей.
Более того, Льдом Вечной Жизни автор, по всей видимости, символизирует вечность власти (в том числе и политической), несущей зло. Власть, если следовать Невскому, как бы стремится быть вечной и порабощающей, из эпохи в эпоху, потому что к событиям из жизни альпиниста Зигфрида то и дело возвращаются исследователи, в том числе и Заболотов, который собирался добыть Лед для тогдашнего Генерального секретаря.
Фантастику совпадений и сюжетных переплетений Невский изрядно сдабривает юмором. Некоторые страницы романа очевидно пародийны — там, например, где практикантка вуза читает в классе вместо фурмановского «Чапаева» отрывок из «Чапаева и Пустоты» Пелевина, или там, где мы видим пародию на боевик или детектив (так, например, злодеями-рэкетирами похищается игрушка-клоун, который стоял у дверей «Макдоналдса»).
Романная форма построена следующим образом: в повествование о Надиной жизни то и дело вклиниваются прозаические фрагменты из времен Второй мировой войны и бытия отряда Зигфрида, текст из сказки про змея Химу и пр. Причем каждый такой фрагмент помечен словом или словосочетанием в квадратных скобках, например: [Космонавты Гитлера], [Химу], [Серый человек]. Невский здорово воздействует на читателя этими фрагментами — он как бы поначалу намеренно сбивает с толку, а затем постепенно дает распутывающие нити. В результате наблюдается преемственность внутри романа — по аналогии с преемственностью событий истории.
Пересечение жизненных путей — еще одна закономерность романа. Все события, которые происходили и происходят с Надей, находят неожиданные пересечение в сюжетном течении романа. Например, храм Никола-на-Утесах, в который ходила Надя, когда была маленькая, пошел ко дну, «словно не в силах наблюдать всего того, что творится вокруг». Бездуховность, деляческий дух современной России — приложение сил для Невского-сатирика. Вместе со своим приятелем Алексеем Надя оказывается на корпоративном торжестве одной из компаний мобильной связи. Предприниматель поведал о ступенях восхождения своего бизнеса: он продал один мобильный телефон — купил два; продал два — купил четыре — и так далее, восемь, шестнадцать, тридцать два… (А Надя с приятелем попали на церемонию, потому что на станции был зафиксирован миллиардный — их — телефонный звонок). Далее Невский, следуя своему «микширующему» принципу построения, сбивает нумерацию глав в романе: после тридцать первой идет сразу 131072, потом — в два раза больше, по аналогии с торговлей сотовыми телефонами.
Вообще, конечно, пересказывать отдельные эпизоды или сюжетные линии из этой книги — дело бесполезное, да и не нужное, поскольку книгу нужно читать — она настолько многослойна, что каждый может найти в ней тему, главную именно для него. Это весьма современный роман, наполненный всеми сегодняшними тревогами и болями (вплоть, например, до терроризма). Это, безусловно, антифашистская книга — пусть и без описания ужасов концлагерей. Это серьезная книга — хотя в ней нет никакой зауми и «грузилова». И, наконец, это книга для любителей и знатоков изящной словесности — язык её свеж, метафоричен и по-хорошему неожиданен.

Евгений МОСКВИН

В книге о последних месяцах жизни царской семьи много достоинств. Главные из них — простота и естественность изложения, достойная беспристрастного свидетеля событий. Тем не менее, о симпатиях автора можно судить уже по названию романа: Николай II и его семья своей судьбой, похожей на восхождение Христа на Голгофу, искупают грехи русского народа, впавшего в очередную Смуту. Воплощением этого народа является прозревающий большевик Яковлев, мало похожий на реального благодаря авторской концепции. Он и пытается, захватив литерный поезд, спасти царя. И поскольку это не «историческое фэнтэзи», магистральный сюжет трагедии С. Вторушин не меняет. Зато полнит его живыми подробностями, показывая знание эпохи и владение приемами приключенческого романа. Об идее и смысле романа пишет в предисловии А. Байбородин: «Верховное достоинство романа» в осмыслении гражданской войны «с неколебимо истинной — простонародно-православной» точки зрения.

Тон номеру задает пронзительная «молитва за русский народ» в знак 85-летия В. Астафьева. За героев многих публикаций здесь, действительно, остается только молиться. Особенно за Серафима из повести В. Арнаутова «Мелодия текущего тока», который, после двухдневного блуждания по тайге, и сам творит самодельную рассудительную молитву. Помогло, конечно, и ангельское имя, иначе Господь мог бы и не внять столь сдержанному порыву отчаяния. Сам автор, однако, тоже скуп на эмоции и слова, быстро сворачивая захватывающую интригу. Другим прозаикам в «коротком» жанре рассказа особо не развернуться. Тем более священнику С. Адодину, чей красочный рассказ о деяниях иисусовых времен разбойника обязан закончиться канонически — обещанием сораспятого Спасителя быть с Ним «сегодня же в раю». К героям малых рассказов Г. Дырина и А. Брюховецкого сверхъестественные посланцы являются уже без особых предысторий: вот Смерть, а вот Друг, а вот, как на ладони, судьба маленького человека. Г. Золотаина доводит лаконизм таких вещих историй до предела — до «Прогалин», цикла миниатюр о людях, обделенных счастьем: как горбун и дурочка, они лишены его изначально. Как, в общем-то, и весь русский народ с точки зрения существования у него демократии. Нужна «Новая Эмансипированная Политика», обращается в своей статье В. Власов к власти, раскрепощение «духовных сил», если сам народ на это не способен. О воспитании с юных лет такой русскости пишет известный пропагандист русской школы И. Гончаров. О русской воле и монастыре пишут поэты А. Правда, В. Берязев, В. Еременко. И авторы рубрик «Православные чтения», «Библиотечество», «Искусство».