Существование большого количества музеев в системе СО РАН лишний раз подтверждает прописную истину о немереных богатствах Сибири. Эта коллективная монография (среди авторов Г.М. Запорожченко, Н.М. Щербин, О.Н. Шелегина, Н.М. Подгорных) насчитывает тридцать восемь таких музеев. Они делятся на музеи естественно-научного профиля, в состав которых входят «музеи институтов, относящихся к группе наук о Земле» (геологический, геолого-минералогический, угля и т. д.), «о жизни» (зоологический, ботанический и т. д.) и др. Исторический «профиль» включает в себя, например, музей истории и культуры народов Сибири с коллекциями предметов быта селькупов, кетов, ханты, манси и т. д., а экспонатами «историко-архитектурного музея под открытым небом» являются каменные глыбы, плиты, стелы с древними рисунками и надписями, церкви и башни 16 — 18 вв., перевезенные в Новосибирск. Есть также и мемориальные музеи выдающихся ученых — М.А. Лаврентьева, Д.К. Беляева, А.А. Трофимука и др. Уникален Байкальский музей комплексного профиля, где есть, например, лаборатория из пятидесяти аквариумов для научных исследований. Таким образом, музеи СО РАН выполняют благородную миссию «трансляции» культурного и научного наследия в общество.

Это целый исторический труд, щедрый на цифры и факты, не ограничивающийся только характеристикой военно-воздушных сил в разные периоды предвоенных и военных лет. Вместе с автором как будто заново переживаешь войну от Белорусской и Прибалтийской оборонительных операций лета 1941 г. до Берлинской наступательной апреля 1945-го. Автор показывает, как взаимодействовали авиационные армии, корпуса, дивизии, эскадрильи со всеми родами войск, приводит примеры героизма советских летчиков. Например, о первом воздушном таране через неделю после начала войны. Или о прославленных асах, в том числе и об А. Покрышкине, предложившем новую тактику ведения боев — «этажерки» пар самолетов, «сдвинутых в сторону от солнца». Особняком стоит первая глава книги, дающая исчерпывающие сведения о марках истребителей и бомбардировщиков («Як», «Ла», «Пе», Ил», «Ту») и их совершенствовании в ходе войны. Отмечает автор и «большой вклад Новосибирской авиационной школы пилотов ВВС» с приложением списка награжденных орденами и медалями.

ОТГОЛОСКИ ВОЙНЫ

Среди книжных новинок заслуживает пристального внимания роман Юрия Невского «Космонавты Гитлера».
Яркая индивидуальность писателя, которая вырисовывается с первых же страниц, сразу уносит тебя в совершенно иное, доселе неведомое измерение. Автор ни на кого не похож, при этом он не хвастлив и не агрессивен в своем повествовании. И ты сразу понимаешь, что имеешь дело с настоящей, высокохудожественной прозой, метафоричной и «приглушенно колоритной», завораживающей.
Сейчас принято считать, что центральные издательства, «акулы рынка», вообще не издают серьезную литературу — только медийных авторов; на самом же деле, книга Ю. Невского подтверждает: там, где есть правило, всегда найдется исключение.
Роман касается огромного круга проблем — и общественно-политических, и культурно-исторических, и даже философских. При этом автору удается быть простым в изложении и максимально понятным не только взрослому человеку, но и, допустим, школьнику-старшекласснику. В некотором смысле, перед нами новая литература для юношества: главные герои книги — старшеклассники, причем не маргиналы, а нормальные современные ребята. Но роман настолько глубок по своему содержанию, что и взрослый культурный читатель найдёт в нем для себя немало интересного. В общем, это книга для семейного чтения, для тех, кто думает и получает от этого процесса интеллектуальное удовольствие.
В романе есть элементы фантастического, мистического, языческого, православного мировоззрений, но это не «каша» и не эклектика, это — сложность бытия, протяженного во времени и пространстве и сотканного из множества человеческих и цивилизационных «миров». Невский — композиционный новатор и мастер в полном смысле этого слова, ему удалось чисто и чётко связать в своём повествовании весьма широкую панораму жизни и различные фабульные коллизии.
В романе несколько сюжетных линий. Одна из них, из жизни школьницы Нади Орешиной, придает максимальную достоверность повествованию. Надя успешно учится в школе, выигрывает поэтические конкурсы. Ее мать серьезно больна и часто ложится в больницу, дедушка ранее работал на театральных подмостках (вообще мотив творчества и становления в романе непрерывен).
Перед нами один за другим возникают эпизоды из школьной жизни девочки; затем ее воспоминания — о том, как дед (а иногда отец) водили ее в лес; как она ходила с бабушкой в церковь и пр. Невский пишет об этом живо и художественно точно, подробно.
Жизнь Нади Орешиной наполнена отголосками Великой Отечественной войны.
Во-первых, болезнь матери. В нее попала пуля из пистолета Зигфрида, немецкого альпиниста, который по плану гитлеровцев, поднялся на одну из кавказских вершин, отправился оттуда на Луну и якобы добыл там Лед Вечной Жизни. «Пуля дрейфует в ней (в матери) подобно тому, как материк Индостан смещался к северу в течение пятидесяти миллионов лет». Автор проводит аналогию дрейфующей пули и причинно-следственной связи, «дрейфующей» по времени: пистолет Зигфрида нашел горовосходитель, исследователь Заболотов. Потом пистолет оказался у его сына — тот тайком взял его у отца, чтобы участвовать в любительском кино (в котором — так совпало — участвовала и мать Нади), где была сцена со стрельбой. Пистолет зарядили холостыми патронами, но среди них каким-то образом оказался один боевой. В результате сын Заболотова погиб, а пуля срикошетила и ударила в мать Нади.
Это первый отголосок войны — связь между временами и людьми.
Второй: мать Нади работает на радио. Ранее эту волну глушили гитлеровские спецслужбы — тот же Зигфрид, который вещал из труднодоступного горного района на Кавказе. И Надя слышала эти репортажи. Кроме того, по этому радио она слышала постановку для детей про немецких альпинистов. Невский умело пользуется всеми этими фикциями-повторами — для создания своеобразного «оплетающего» эффекта. Надин дедушка сам помнит о немецком отряде «Космонавты Гитлера» и о Зигфриде.
Ещё один очень интересный поворот связан с книгами в школьной библиотеке: «Элитные части вермахта», «Советский легион Гитлера» и пр. Кстати, учителя во главе с директором скупают издания, в которых романтизируется немецкий фашизм, и уничтожают их. Но силы неравны… Вот и Надя вместе со своим приятелем встречает в городе скинхедов, и эту встречу радостной никак не назовёшь.
Это далеко не все отпечатки, совпадения и отголоски — весь роман, можно сказать, построен на них.
В романе постоянно дается отсылка к деятелям не только Великой Отечественной, но и других войн: например, директора школы, где учится Надя, зовут Железный Феликс (Феликс Альбертович, а не Эдмундович, но все равно Феликс); кроме того, Надя, когда была маленькая, как-то прочитала сказку про змея Химу и начиналась она так: «На земле Химу всегда шла война…».
Кажется, что война никогда не прекращается, а только затухает и становится отголосками, которые, рано или поздно набирая остроту, перетекают в новую войну. А сейчас война просто приглушена, существуя в неясных радиоволнах, вещающих с радиостанции. Ведь Надя до сих пор почему-то слышит по ночам репортажи Зигфрида — еще один фантастический ход; или ей кажется, что слышит.
Вообще говоря, автор намеренно уходит от прямой связи между описанными событиями. Действуя завуалировано, он, скорее, все время старается «дать понять», «намекнуть» и даже чуть-чуть манипулировать сознанием читателя. И от этого он проводит новую параллель: к власти, которая, по мысли Невского, манипулирует сознанием людей.
Более того, Льдом Вечной Жизни автор, по всей видимости, символизирует вечность власти (в том числе и политической), несущей зло. Власть, если следовать Невскому, как бы стремится быть вечной и порабощающей, из эпохи в эпоху, потому что к событиям из жизни альпиниста Зигфрида то и дело возвращаются исследователи, в том числе и Заболотов, который собирался добыть Лед для тогдашнего Генерального секретаря.
Фантастику совпадений и сюжетных переплетений Невский изрядно сдабривает юмором. Некоторые страницы романа очевидно пародийны — там, например, где практикантка вуза читает в классе вместо фурмановского «Чапаева» отрывок из «Чапаева и Пустоты» Пелевина, или там, где мы видим пародию на боевик или детектив (так, например, злодеями-рэкетирами похищается игрушка-клоун, который стоял у дверей «Макдоналдса»).
Романная форма построена следующим образом: в повествование о Надиной жизни то и дело вклиниваются прозаические фрагменты из времен Второй мировой войны и бытия отряда Зигфрида, текст из сказки про змея Химу и пр. Причем каждый такой фрагмент помечен словом или словосочетанием в квадратных скобках, например: [Космонавты Гитлера], [Химу], [Серый человек]. Невский здорово воздействует на читателя этими фрагментами — он как бы поначалу намеренно сбивает с толку, а затем постепенно дает распутывающие нити. В результате наблюдается преемственность внутри романа — по аналогии с преемственностью событий истории.
Пересечение жизненных путей — еще одна закономерность романа. Все события, которые происходили и происходят с Надей, находят неожиданные пересечение в сюжетном течении романа. Например, храм Никола-на-Утесах, в который ходила Надя, когда была маленькая, пошел ко дну, «словно не в силах наблюдать всего того, что творится вокруг». Бездуховность, деляческий дух современной России — приложение сил для Невского-сатирика. Вместе со своим приятелем Алексеем Надя оказывается на корпоративном торжестве одной из компаний мобильной связи. Предприниматель поведал о ступенях восхождения своего бизнеса: он продал один мобильный телефон — купил два; продал два — купил четыре — и так далее, восемь, шестнадцать, тридцать два… (А Надя с приятелем попали на церемонию, потому что на станции был зафиксирован миллиардный — их — телефонный звонок). Далее Невский, следуя своему «микширующему» принципу построения, сбивает нумерацию глав в романе: после тридцать первой идет сразу 131072, потом — в два раза больше, по аналогии с торговлей сотовыми телефонами.
Вообще, конечно, пересказывать отдельные эпизоды или сюжетные линии из этой книги — дело бесполезное, да и не нужное, поскольку книгу нужно читать — она настолько многослойна, что каждый может найти в ней тему, главную именно для него. Это весьма современный роман, наполненный всеми сегодняшними тревогами и болями (вплоть, например, до терроризма). Это, безусловно, антифашистская книга — пусть и без описания ужасов концлагерей. Это серьезная книга — хотя в ней нет никакой зауми и «грузилова». И, наконец, это книга для любителей и знатоков изящной словесности — язык её свеж, метафоричен и по-хорошему неожиданен.

Евгений МОСКВИН

В книге о последних месяцах жизни царской семьи много достоинств. Главные из них — простота и естественность изложения, достойная беспристрастного свидетеля событий. Тем не менее, о симпатиях автора можно судить уже по названию романа: Николай II и его семья своей судьбой, похожей на восхождение Христа на Голгофу, искупают грехи русского народа, впавшего в очередную Смуту. Воплощением этого народа является прозревающий большевик Яковлев, мало похожий на реального благодаря авторской концепции. Он и пытается, захватив литерный поезд, спасти царя. И поскольку это не «историческое фэнтэзи», магистральный сюжет трагедии С. Вторушин не меняет. Зато полнит его живыми подробностями, показывая знание эпохи и владение приемами приключенческого романа. Об идее и смысле романа пишет в предисловии А. Байбородин: «Верховное достоинство романа» в осмыслении гражданской войны «с неколебимо истинной — простонародно-православной» точки зрения.

Тон номеру задает пронзительная «молитва за русский народ» в знак 85-летия В. Астафьева. За героев многих публикаций здесь, действительно, остается только молиться. Особенно за Серафима из повести В. Арнаутова «Мелодия текущего тока», который, после двухдневного блуждания по тайге, и сам творит самодельную рассудительную молитву. Помогло, конечно, и ангельское имя, иначе Господь мог бы и не внять столь сдержанному порыву отчаяния. Сам автор, однако, тоже скуп на эмоции и слова, быстро сворачивая захватывающую интригу. Другим прозаикам в «коротком» жанре рассказа особо не развернуться. Тем более священнику С. Адодину, чей красочный рассказ о деяниях иисусовых времен разбойника обязан закончиться канонически — обещанием сораспятого Спасителя быть с Ним «сегодня же в раю». К героям малых рассказов Г. Дырина и А. Брюховецкого сверхъестественные посланцы являются уже без особых предысторий: вот Смерть, а вот Друг, а вот, как на ладони, судьба маленького человека. Г. Золотаина доводит лаконизм таких вещих историй до предела — до «Прогалин», цикла миниатюр о людях, обделенных счастьем: как горбун и дурочка, они лишены его изначально. Как, в общем-то, и весь русский народ с точки зрения существования у него демократии. Нужна «Новая Эмансипированная Политика», обращается в своей статье В. Власов к власти, раскрепощение «духовных сил», если сам народ на это не способен. О воспитании с юных лет такой русскости пишет известный пропагандист русской школы И. Гончаров. О русской воле и монастыре пишут поэты А. Правда, В. Берязев, В. Еременко. И авторы рубрик «Православные чтения», «Библиотечество», «Искусство».

Книжная серия новосибирской прозы уверенно ведет счет уже на второй десяток, что и радует, и обязывает. В том числе к соответствию, хотя бы приблизительному, объявленной теме тома. Вот и из рассказов о природе Н. Волокитина лишь один, об овсяном поле, аномально примятом с краю, подходит теме. В основном же это безэкстримные зарисовки с натуры грибника, природолюба, лирика в прозе. Заглавная повесть А. Косенкова о пропавших в алтайском ущелье «огненных духов» сноубордистах только искушает детективно-мистическим сюжетом: молодежь спасена, пещерные загадки тоже. Середина книги самая невнятная. В одной компании тут оказались документальный рассказ С. Кручинина о репрессированном И. Станчиче — хорвате, новосибирце, чиновнике, человеке, «женские» рассказы А. Лой в ореоле негрубой мистики и грубоватые рассказы В. Мордковича, открывающиеся пьяным Лениным, т.е. артистом в этой денежной роли. В контраст всем этим пестрым «экстримам» дан внушительный, на полкниги, свод военно-морских рассказов А. Череновича, почти не тронутое «литературой» собрание флотских происшествий, преимущественно юмористического толка. Тем самым все стихии сибирского экстрима, от пещер до морей, в книге, на радость читателю, представлены.

«БУДЕТ БОЛЬНО»

Искренность, распахнутость чувств, безоглядная совестливость — вот что украшает русскую прозу. И в то же время «портит» ее. Редко, когда писателю на Руси даются жанровая чистота, стройная композиция, искусный сюжет. Да и не следит особо русский литератор за «техникой»: главное, что душа продиктует, а как — это уже бог в помощь.
Этой «фирменной» русскостью отличается и новый сборник Михаила Чванова «Вверх по реке времени», известного на Руси писателя, автора многих популярных книг прозы и публицистики, лауреата нескольких лит. премий (им. С.Т. Аксакова, Большой лит. премии России за 2005 год, премии им. К. Симонова). Рассказы и повести в книге, как специально, подобраны так, что каждым последующим произведением демонстрируют возможности автора быть и в жанре, и над жанром. Первый рассказ «Четверо наедине с горами» (1967 г.) едва ли не конспект рассказа — у героев нет имен, лиц, биографий, только порядковые номера, от Первого до Четвертого. Но он же и притча о том, почему люди — не горы, хотя и мечтают быть столь же суровыми, безмолвными и неприступными, как эти обледеневшие скалы. Но вот случайная девушка дарит сошедшим с гор «измученным, с провалившимися глазами людям» «букетик придорожных цветов», и душа одного из них оттаивает. Только место в ней находится лишь для отчаяния. Отсутствие радости, просветления роднит этот юношеский, в двадцать лет написанный рассказ с реквиемом по утраченной жизнерадостности.
Эстафету реквиемной боли, врожденной и ничем не излечимой, подхватывает рассказ «Сыпались листья» (1969-1970). Лейтенанту Горохову мешает сблизиться с молодой деревенской учительницей не служба (маневры, забросившие отряд танкистов на окраину деревни), а нечто, таящееся внутри них. Еще нет слов, нет близости, а «синяя боль уже «ширилась в глазах» учительницы. Горохов, как завороженный, «тонет в этой боли, и в нем тоже волной нарастала какая-то боль». Это слово и чувство, магически овладевающее людьми, становится лейтмотивом, приоткрывая загадку героя: «Эта боль — по самому себе, по своей судьбе, перечеркнутой войной». Далее выясняется, что боль эта не только метафизическая, но и физическая — «травма головы» (факт автобиографический), позволяющая уйти из армии. Но еще острее Горохов чувствует «тревогу» и ответственность перед «тяжелобольной планетой» и потому остается на боевом посту. В итоге рассказ вырастает в символ, а его реалии (деревня, роща, девушка) становятся вспомогательными для главной идеи — боли не личной, а планетарной.
Эта способность писателя выравнивать художественное и публицистическое прямо по ходу повествования закрепляется в следующем талантливом рассказе «Билет в детство» (1971). Боль, становящаяся генетическим признаком произведений М. Чванова, здесь не столь очевидно делится на рациональную и эмоциональную составляющие. Ибо возникает она у героя в противоход его намерению вернуться в детство — посетить родную деревню десять лет спустя. Знает, что обманывает себя, что будет больно, но едет: «Как бы то ни было, это самое лучшее, самое светлое в жизни — ведь это детство». А оно вдруг предстает в виде «седого и старого» бродячего пса Шарика. Словно само состарившееся детство, он «осторожно выглядывает из-за угла» на уезжающего в город человеческого друга, словно олицетворенные боль и нежность, навеки побратавшиеся в душе героя.
Эти самые задушевные чувства писателя отныне будут сопровождать читателя до конца книги. Их верными носителями и хранителями будут отныне собаки и женщины и еще два огромных понятия сугубо женского рода — Россия и Сербия. Как-то неповторимо и органично сплелись они в прозе М. Чванова, преображая собой неизбежные в этой горькой теме политику и публицистику в род художественно значимых откровений. Главным героем этой «сербской» прозы явится трагическая фигура военного — профессионала, добровольца «аксаковца», радеющего за славянское братство, пересекающего границы балканских стран «полулегально ли даже нелегально», чтобы воевать на стороне сербов и терпеть поражения и унижения в войне и любви. На этой стадии побежденного и разочарованного, смертельно уставшего «войника», покидающего, наконец, поле брани, автор и предпочитает изображать своего героя, переходящего из произведения в произведение. Это и безымянный солдат-писатель из рассказа «Русские женщины (в ожидании героя)» (1994), и такой же скорбный солдат-философ из триптиха «Времена года» (1995), и попрощавшийся со всеми своими женщинами и женами, а затем и со своей жизнью Алексей Нелюбин из повести «Свидание в Праге» (1998 — 1999). Это, наконец, и герой самой, пожалуй, «сербской» из всех повестей книги «Белый Ангел» (2003 — 2004) Иван. Белый Ангел когда-то, «в глубокой древности был избран символом Сербии», определив ее безрадостный путь на века. Таким же «ангелом», точнее «белой вороной», оказывается и сам Иван, отвергнутый не только своей сербской женой по имени Весна, но и самим собой. Ибо ложная весть о его смерти оказалась для него весьма удобной: «Сначала он опешил от такой вести. А потом обрадовался ей, как свалившемуся с неба Божьему дару: разом уйти от многих проблем, а главное — никому не быть больше обузой. Его “смерть” решала многое, над чем он терзал голову и душу…»
Смерть тут, однако, наступает не только для людей, но и для идей. Особенно для идеи славянского единства — «очень вредной сказки, придуманной от нечего делать… помещиками-славянофилами». Наоборот, «идет как бы самоуничтожение славянского мира, физики называют это аннигиляцией». А как иначе, если еще в рассказе «Мы, русские…» (1991) русские были похоронены как народ, оставшись лишь теми, кто «цементирует другие народы», но не самих себя. Кто «перегной, навоз» для народов нерусских.
Хорошо ли быть «больше, чем просто народ», если это «наш великий крест»? Через восемь лет, в «Свидании в Праге» М. Чванов напишет, что, как будто, не очень хорошо, так как под тяжестью этого креста «в своей вселенской открытости Россия и надорвалась, боюсь, даже генетически…» К тому же еще, сомневается писатель, наши православные не умеют по-настоящему верить в Бога: «Верить в Него — это еще далеко не значит, что веровать». И этого не достичь количеством построенных и восстановленных храмов, за которыми часто скрываются лицемерно кающиеся бандиты и разорители Руси.
Невесело читателю в этих «сербских» произведениях, похожих на некрологи. А финальная повесть о поверженном Белом Ангеле, хоть и имеющая подзаголовок «Все впереди», звучит акафистом, отходной молитвой по усопшему славянству, даже когда, превышая норму художественности, сбивается на откровенную публицистику. И так хочется тогда вернуться на триста страниц назад, нарушая строго соблюдаемую в книге хронологию произведений от 1967-го до 2004-го, к «досербским» рассказам и миниатюрам 80-х годов. Если в «женско-русско-сербских» своих вещах М. Чванов явно отзывается эмигрантом И. Буниным с его «Чистым понедельником», «Поздней осенью» и «Темными аллеями», то здесь столь же явен Ю. Казаков с печальной лирикой своих среднерусских рассказов. Хороши в этой «восьмидесятнической» прозе миниатюры «Бездомная собака выбирает хозяина», «Карьера», «Счастье», «Высоко над рекой», где автор предстает слегка ошеломленным странностями, несуразностями и безобразиями русской провинциальной жизни, но не устающим верить в ее глубинное, почвенное добро. В «Деревьях» он, вдохновленный бесконечным разнообразием типов и «характеров» деревьев, дает и себе самому характеристику: «Я сам себе порой кажусь таким вот одиноко стоящим деревом: и сам какой-то нескладный, скособоченный, и все у меня не как у людей. И все вроде бы стараюсь делать добро, а аукается мне больше другим концом».
Слышится в этом «древесном» откровении писателя его непроходящая боль. Но еще больше — совесть, всегда неудовлетворенная, жаждущая больших настоящих дел. Это совесть, не привыкшая к благодарности, предельно скромная. Почти забитая, как герой рассказа «Образ России» (1984) инвалид-фронтовик, «скорее всего, с какого-то заброшенного лесного хутора». Стесняясь своего «протеза-деревяшки», он всю ночь проводит не в купе, а в проходе вагона, на откидном стульчике. Тогда как его соседи по купе, «сытые с животиками мужички в синих спортивных костюмах», не обращая на него внимания, чувствуют себя хозяевами положения. Симпатии автора очевидны: среди «пустобрехов, бездельников, может, даже подлецов» этот скромный инвалид — «единственный настоящий человек, которого мы, остальные должны стесняться». Именно он, поднимаясь до пафоса, пишет М. Чванов, «единственный настоящий гражданин России, тихий, незаметный», «сохранивший чистоту среди общего гама». Такие люди, в нужный момент «выходящие из леса, спасали страну в годы лихолетья… Весь вагон должен в благодарности валяться у тебя в ногах… прости, твоей ноги». Не зря тут М. Чванов вспоминает В. Шукшина — «Василий Макарович, как рано ты ушел!» — чьей кисти, таланта и пафоса явно не достает в эпоху «лихолетья».
На эту болезненную для России и волнующую для писателя тему — одинокой совести и массовой бессовестности — М. Чванов написал в те же годы повесть «У перевала (Прекрасен отдых в осенних горах)» (1980 — 1981). Это повесть-обличение, повесть-приговор тем, кто, будучи в силах, расчетливо бросает попавших в беду. Опытные, сильные, сытые «технократы» Петренко, Новосельцев, Ряженцев и особенно кандидат наук, преподаватель и титулованный турист Рэм Иванович Чернов во время сильной снежной бури в горах предпочли спасаться отдельно от группы. Зная, что «необстрелянные» мерзнут и гибнут, эти моральные инвалиды нежатся у костра, едят «вермишель с тушенкой, пьют какао» и всячески оправдывают свой комфорт: «Там бардак. Надо думать о себе. Из-за этих сопляков можем загнуться… Мы их не обделили, не обокрали… У них, в конце концов, есть инструктор, даже два», — говорит самый оголтелый и бессовестный из «технократов» Петренко.
Уголовного преступления они, как будто, не совершили: за все ответило начальство. Это бессилие закона с горечью сознает следователь, допрашивающий выживших участников похода. Но как доказать — не суду, не себе, а им, совершившим подлость, что налицо преступление нравственное? Не названный по имени следователь, предшественник «печального детектива» Сошнина В. Астафьева, в итоге оказывается бессильным разбудить в «свидетелях по делу» их совесть, их души. Не ему, а молодому инструктору Саше, считающему себя виновным в беде, автор доверяет вынести обличительный приговор. Не в зале суда, а «на скамейке в ближайшем сквере» произносит он главные в повести слова: «Дело-то ведь в нашей человеческой сущности. А об этом никто не сказал, не заикнулся… А если случится большая беда?... Что же это тогда?... Кто же мы тогда?»
Такие вот Саши-инструкторы и шли в 1993-м на баррикады Белого дома, а потом в окопы большой югославской войны. И возвращались опустошенными, полумертвыми, разглядев «человеческую сущность» не только противников сербов, но и самих союзников русских. Да и русских тоже, виновных в «великой гордыне», мечтах о Великой Сербии, Великой России, Великом славянстве. Теперь, в начале 2000-х, тот уголовный и нравственный суд над бросившими неопытных туристов профессионалами М. Чванов словно продолжил на большой геополитической арене. Было ведь, что и русские бросали сербов на произвол судьбы (в 1990-е), но было, что и сербы «платили черной неблагодарностью», как, например, после 1813 года, т.е. после обретения Сербией независимости. Совестливый автор, подобно своему Саше-инструктору, находит тут поводы рассеять и собственные заблуждения. Называя свою фамилию устами одного монаха из Косово, он пишет об излишне «красивых статьях Михаила Чванова», о «раскрытии глаз» на «сербскую и болгарскую неблагодарности, подозрительности по отношению к России… о чем Михаил Чванов, побывав в Сербии, так и не узнал».
О многом еще не знает М. Чванов, готовый признаться в этом устами своих же персонажей. И это признание в незнании говорит о личности и творчестве известного российского писателя и общественного деятеля (он председатель Аксаковского фонда, отмечен наградами Русской православной церкви) много. О неудовлетворенности и поисках. О благородной боли за свое Отечество, за единокровное славянство, за «тяжелобольную планету». О неостывающей совести. О том, что праведный суд над преступной нравственной слепотой и убогостью будет рано или поздно свершен. Обо всем этом такая несъедобная для лит. гурманов и эстетов трудная проза Михаила Чванова. Предназначенная для читателя не ленивого ума и вялого чувства, а для тех, кто болеет за человека с большой буквы, в какой бы стране, городе, деревне он ни жил.

Владимир Яранцев

Небольшая эта книга посвящена едва ли не последнему из могикан — энтузиасту, собирателю, хранителю материалов о знаменитых поэтах постсеребряного века Б. Пастернаке, А. Ахматовой, М. Цветаевой. Многие знали его как одного из основателей Дома Цветаевой — своеобразного клуба при НГОНБ (областной библиотеке) известных в городе поэтов и гуманитариев. Вначале Г. Абольянин вспоминает о том, как он, астраханский школьник, «начал собирать все-все-все» Пастернака и о Пастернаке, как быстро ширилась его коллекция и круг знакомств, включая детей поэта. Собирательство «по Ахматовой» и «по Цветаевой» сделало его и вовсе уникальным в Сибири человеком. О том, как подчас невероятно ему везло, Г. Абольянин рассказывает в главе о знакомстве с жителями деревни Мутовка, где в 1927 году отдыхал Пастернак. Из того же разряда «счастливых случаев» — переписка героя книги с армянской поэтессой Г. Ахвердян, показывающая, что литература для Г. Абольянина была глубоко личным делом. Таким же, по сути, человеком является и составитель-комментатор книги Ю. Лихачева, скромно назвавшая этот «первый сборник, посвященный рыцарю поэзии Абольянину» «прикосновением» к его жизни. Это оставляет надежду на то, что его дело имеет достойных продолжателей.

Очередная по счету поэма-сказка известного новосибирского поэта на этот раз посвящена «русскому воинству». Автор верен себе: вновь повествование ведется от лица старика-«говоруна», вновь торжествует православие, а герой-победитель легко справляется с нечаянной нечистью. Из-за нее тут, собственно, все и происходит: юный Глеб-воеводич наступил в лесу на мухомор и получил ведьму в амулете, а автор — сюжет, аккуратно поделенный на десять глав. В одной из них герой превращается в рыцаря Джона и влюбляется в прекрасную чужеземку Ренату. Сплавить все это — Киевскую Русь и Англию, татарскую орду и ведьму и проч. — в одно автору помогает его язык. Точнее, мастерство плетения разностильных слов под «музыку» «теркинского» хорея. Так что и не удивляешься «удалому визави», «батыру дебелому», «о’кей» и «адьё» рядом с «сусалами» и «зипунами». Очевидно, что «сказка» у Е. Мартышева — род патриотической риторики, облаченной в «кафтан» фольклорной образности, что одних восхищает, других отвращает. Но воздать должное таланту автора должны и те, и другие.

Этот лит. альманах (гл. редактор Н. Козлов, отв. редактор А. Горшенин) публикует главным образом участников конкурса им. Г. Карпунина, регулярно проводящегося в Новосибирске. Один из его лауреатов В. Дегтярев открывает номер рассказами о сибиряках на Великой Отечественной войне, соединяя героику фронтовых будней с анекдотическим юмором («С крыш в сугроб прыгал? Значит, записан в десант!»). В той же стилистике трагикомедии, не без влияния и участия сорокоградусной, выдержаны «иронические рассказы» В. Медведева, «рассказики» А. Заволокина, «деревенские истории» А. Домрачева. Они убеждают, что не перевелись еще сибирские «чудики», отвечающие на вопрос о национальности: «да плотник я…». «Чудно» выглядят на этом фоне приключения жабы В. Каменева: уродливая, но с «кроткими мудрыми глазами», она удачно избегает множества опасностей, вроде хищного ужа или участи аквариумной рыбки. Есть в альманахе и настоящий детектив: повесть И. Левит «Пансионат “Легенда”», интригующий, однако, до тех пор, пока «бледная поганка» Зина не ударит городошной битой в голову здоровяку Олегу. Роль лит. детектива берет на себя В. Страдымов, хотя в статьях Пушкина о Радищеве больше двойственности, чем «загадки». В отделе поэзии «загадок» и того меньше, за исключением стихов В. Черникова и О. Блиновой. Тем не менее, уважать журнал можно уже за одно стремление быть оригинальным и разнообразным.