Кто, кому, зачем сказал «мяу»?

«Большая чи(с)тка» – разговор о современной русской литературе с Михаилом Хлебниковым. Может ли актёр перевоплотиться в кота или сомнительные «Дни Савелия».

Существует множество книг на тему «Как написать бестселлер». Некоторые из них даже проиллюстрированы сложными, загадочными графиками и таблицами, которые окончательно запутывают самого прилежного читателя, усвоившего такие понятия, как «удачная флуктуация на рынке» или «ДНК бестселлера». Не претендуя на создание очередного «Кода бестселлера», отмечу куда более скромный, локальный, но не менее интересный эффект. Иногда книга и ее автор выигрывают не за счет писательских усилий или попадания «в яблочко» читательских ожиданий, а благодаря «неучтенному фактору».

  Поясню этот момент на примере очередного претендента на высокие места в списке «Большой книги». Итак, «Дни Савелия» Григория Служителя. Как и «Опосредованно» Сальникова, роман выпущен в «Редакции Елены Шубиной». Примечательно? Да. Но это не то, что выделяет книгу. Делает ее особенной предисловие Евгения Водолазкина. Роман последнего «Брисбен» также в числе претендентов на миллионы «Большой книги». Издан он также в редакции Елены Шубиной, что делает премию вообще похожей на добрый семейный праздник. Но опять же — отстранимся, хотя тема и привлекает. Поговорим о самом предисловии признанного мастера слова, ибо оно, как ни странно, улучшает книгу Служителя.

Объяснюсь. После его прочтения у читателя начинается самая настоящая аллергия. Приторность растет постепенно, но неумолимо:

 

Бывает так, что талантливый актер и талантливый писатель соединяются в одном лице. И тогда оба дара начинают взаимодействовать, усиливая и взращивая друг друга. Так сложилось у Григория Служителя.

 

Добивает Водолазкин мастерски, в финале, — когда предлагает рыдать от счастья, что у нас есть такой автор с таким персонажем. Чтобы меня не заподозрили в гиперболе или навете, приведу цитату:

 

Будем плакать и смеяться. И радоваться тому, что в нашей литературе появился такой Савелий. Ну, и такой Григорий, конечно.

 

Видите, я еще смягчил, так как Евгений Германович попросту подталкивает читателя к истерике. После подобного любой неприлично сентиментальный текст приобретет черты прозы Хемингуэя — благородную мужественность, простоту, лаконичность.

Начну с хорошего и я. В плюс идет внелитературный контекст. Автор — актер Студии театрального искусства, окончил перед этим режиссерский факультет ГИТИСа. Помимо этого, он солист группы OCasey. Неплохо, что не все представители актерского сообщества стремятся стать звездами Инстаграма, удачно устроиться в браке или не менее выгодно развестись. Еще лучше то, что Служитель отказался от привычного писательского амплуа актеров — мемуаров о том, как они стали звездами Инстаграма, удачно устроились в браке, — в пользу классического романного жанра. С сюжетом, героями и диалогами. Многие из продвинутых авторов сегодня пишут романы, счастливо избегая трех названных элементов. Похвален традиционализм молодого писателя. Несомненны эрудиция и начитанность автора, которые он, впрочем, демонстрирует несколько прямолинейно.

Как раз начитанность — то, на чем спотыкается Служитель как писатель. Чтобы объяснить, обратимся к тексту. Формальной сюжетной канвой романа служит жизнеописание кота Савелия, названного в честь трехпроцентного творога «Саввушка». Появился на свет Савва в Шелапутинском переулке Москвы. Рос он вместе с сестрами: Зиной и АБК. Последнее, необычное для кошачьих, имя объясняется тем, что семейство расположилось возле одного из универсамов указанной сети. В универсаме работают хорошие люди, в частности кассирша Зина, которая и балует малюток вышеназванным молочным продуктом. Такая густая концентрация брендов может навести на нехорошие подозрения, но мы выше этого и не будем обвинять творца в скрытой рекламе.

Савелий обладает необыкновенно развитым интеллектом, острым интересом к жизни и склонен к резонерству. Начинает он свое повествование даже не с описания первого вздоха:

 

Признаюсь, с самого начала я был отмечен редкой для своих соплеменников особенностью: я узрел божий мир даже раньше, чем в него попал. Точнее, не мир, а те временные апартаменты, которые называются материнской утробой. С чем их сравнить? Это было… это было так, будто находишься внутри теплого пульсирующего апельсина. Сквозь мутные слюдяные стенки я мог разглядеть силуэты своих сестер и брата. И я тогда не был уверен, что они — не я. Потому что я никакого еще и не было. А чем было то, что не было даже мной, я ответить затрудняюсь.

 

Как видим, кот не просто интеллектуально силен, но мыслит в лучших традициях французского экзистенциализма.

Коробка из-под бананов очень быстро становится тесной для пытливого Саввушки, и он отправляется в путь. Его странствия связаны в основном со сменой хозяев, у которых он останавливается и столуется определенное время. К ним кот относится с доброжелательным любопытством, но особенно не привязывается, осознавая краткость их совместного бытия. Даже такая роковая операция, как кастрация, не ожесточает Савелия, а лишь служит фоном для очередных ламентаций:

 

Инстинкт отцовства, который я, правда, никогда в себе не подозревал, вдруг напоследок протяжно пискнул. О мои тестикулы! Мои бархатные шкатулочки! Мои шерстяные дароносицы! Мои невостребованные сбережения пропали вотще.

 

О каждом хозяине и его семье, если она имеется, следует рассказ. Нельзя сказать, что типажи блещут разнообразием, скорее читатель поймает себя на мысли, что про этого героя он уже читал или видел его на экране. «Брошенка» постбальзаковского возраста, тихое интеллигентное отчаяние которой находит выход в чтении оккультных книг Блаватской. Ее симпатичный, хоть и неуклюжий сын-школьник, ставший жертвой первой, но явно не последней несчастной любви. Жестокосердная одноклассница Юля ответила быстро и определенно: «Витя, прости, никаких романтических отношений у нас с тобой не будет, а просто общаться мне с тобой тяжело». Бабушка Вити, бывшая учительница английского языка, забывшая, что она на пенсии, и проверяющая по кругу одни и те же старые тетради. Время от времени она беседует на английском языке с давно умершим мужем. Все читано, знакомо и без котика вызвало бы только законное недоумение и скуку.

Служитель пытается быть ироничным по отношению к своим персонажам:

 

Судя по количеству съестного, я ожидал, что у Пасечников соберется весь подъезд, но пришли только две подруги Лены в одинаковых кофтах бордового и коричневого цвета.

 

Довольный собой, автор не замечает, что все его персонажи разгуливают в нарядах из литературного секонд-хенда. Итак, почти актуальные модели прошлых сезонов. Вахтер Сергеич из Третьяковской галереи. Трудный характер, затаенная доброта, ест лапшу быстрого приготовления. Галя — работница маникюрного салона. Любит живность по причине неустроенности личной жизни. Аскар — симпатичный гастарбайтер, попадающий в смешные ситуации.

С юмором у автора временами совсем нехорошо. Оцените следующий пассаж:

 

Витя в телефонном разговоре с профессором Василием Олежиком однажды процитировал какого-то немецкого философа. Мне очень понравилась эта цитата: «Все ссущее разумно». А коли так, коли прав немец, то ко мне эти слова относятся в полной мере. Так что буду нести гордое знамя разума, задрав морду к небу и высоко поднимая колени и хвост.

 

Даже для нормального кота шутка не очень, не говоря уже о бесхвостом.

Посредине парада-алле пыльных болванчиков писатель спохватывается. Не слишком ли все благостно? Читателя необходимо встряхнуть, согнать с него полусонное благодушие. Вспоминается режиссерское образование, солидные слова «мимесис» и «катарсис». Ваяется обстоятельная сцена избиения Савелия инфернальным стариком, списанным с судьи Рока из «Кто подставил кролика Роджера?». Я бы сказал, слишком обстоятельная:

 

Старик ударил меня ботинком в живот. Само по себе это было не очень больно, но от удара я подлетел и расшиб голову о край батареи. Из пасти пошла кровь. Потом он со всей силы опустил каучуковый набалдашник мне на хребет. Потом ударил по пасти. Полетели зубы. Запахло почему-то подгнившими бананами.

 

По-моему, достаточно, чтобы оценить диковатый азарт, охвативший сочинителя, до этого притворявшегося меланхоликом. В уже цитированном эпическом предисловии Водолазкина утверждается:

 

Читая «Дни Савелия», ловил себя на мысли, что в этом романе автор стал полноценным котом.

 

Нет, Евгений Германович, не стал Григорий Михайлович котом, не стал. Есть чувство, что бил автор с оттягом, с перерывом на отдых не только для потрясения читательских душ. Есть в этом привкус не гнилых фруктов, а мщения автора книге и своему герою. Пошто, Григорий, животину мучите? Ни при чем тут котейка. Проблема не в нем, а в слишком гладкой поверхности текста — литературности, которая не есть синоним литературы. Отсутствие сопротивления, скольжение по страницам не всегда признак могучего писательского дарования. Гораздо чаще это указывает на вторичность, копирование уже известных, когда-то выигрышных приемов.

Нужно отдать должное автору, проблему он понимает и пытается по мере сил ее решить. Чтобы «притормозить», он насыщает повествование необычными персонажами и сценами призванными зацепить, удивить читателя. Вот Савелий попадает в Третьяковскую галерею (вспомним Сергеича) в качестве охотника за крысами, на полную ночную ставку. На вредном вахтере и крысах далеко не уедешь, — так вот вам, пожалуйста, необычная история:

 

Несколько лет назад в Третьяковку зачастила группа странных мужчин. Все они были одеты в длинные черные пальто, черные же шляпы ковбойского фасона. Перчатки, ботинки, шарфы и брюки, как нетрудно догадаться, ничем не уступали в черноте остальной одежде. Их было что-то около семи. Они были разных возрастов: от совсем юноши до преклонного старика, единственного обладателя белейших усов.

 

«Что-то около семи» отнесем к особенностям кошачьей арифметики. Цель таинственных незнакомцев — известный портрет Лопухиной, созданный Боровиковским. Полчаса они молча и сосредоточенно смотрят на него. Потом покидают галерею, пересекают мост, проходят мимо магазина АБК (вот здесь я сам вздрагиваю от невероятного мистического озарения), спускаются в склеп церкви архангела Михаила. Еще одна ударная сцена:

 

В тускло освещенной сводчатой комнате они ставили корзину у заветной плиты, а сами брались за руки и, закрыв глаза, тихим хором читали стихотворение Якова Полонского «Она давно прошла, и нет уже тех глаз…». Каков был их устав? Чем они занимались в часы свободные от куртуазного культа? Почему их пленила именно работа Боровиковского? Никто этого никогда не узнал.

 

А никому и не интересно это знать. Не интересно, потому что вся история задумана и сконструирована в качестве вставного «странного эпизода». Опыт больших писателей подсказывает, что «необычное» или «мистическое» срабатывает при условии тесной, до невозможности разъять, связи с действительным. Как отмечалось отечественной критикой: если у Достоевского входит черт, помахивая тросточкой, — и этому веришь, а у Боборыкина появляется титулярный советник — и это сомнительно. К сожалению, в «Днях Савелия» титулярные советники маршируют колоннами.

Скажу несколько слов о причинах популярности романа со столь очевидными проблемами. С одной стороны, его востребованность публикой объясняется лоббированием поклонников кошачьих, которых немало в нашем обществе. Обычная реакция в сети: «Лю́бите кошек — читайте Служителя». Тут, конечно, просится вопрос: а как тогда рекламировать «Преступление и наказание»?

С другой стороны, проблема явно глубже и серьезней. Очеловечивание животного — процесс двусторонний. Прибавляя животному человечности, мы в то же время должны «расчеловечить» homo sapiens. И это получается с каждым годом все лучше. Мы постепенно теряем интерес к самим себе. Жизнь современного среднего горожанина одновременно комфортна и уныла. Знаковые события — покупка нового телефона, повышение зарплаты, позволяющее перейти из KFC в «Бургер Кинг», отчаянное вольнодумство в «Фейсбуке», с одновременным лайканьем фотографий тех же кошечек, — вряд ли вызывают метафизическую дрожь. Никто ничем не рискует, сохраняя в неприкосновенности жизнь, абонемент в фитнесс-клуб и «бархатные шкатулочки». Можно сочинить роман и про это, но зачем его читать? Если там правдиво описаны трудовые офисные будни и разгульная жизнь на курортах средней ценовой категории, то книга и автор вызовут тоску и раздражение. Если приукрасить — просто раздражение.

Но душа чего-то требует. На фэнтези подсаживаться несолидно — примут за инфантила. А кошки — милота с подтекстом. Можно обсудить, кого вывел писатель под именем Дмитрия Павловича, которого его содержанка Света называет Медвежонком, балуя «керамическим членом, расписанным под гжель». Эстетично и политически актуально. Такую книгу не грех и в кофейню принести — или сфотографировать на фоне клетчатого пледа, но уже с чашкой чая…

Закольцовывая наш сегодняшний разговор, приведу слова небезызвестного Бенедикта Спинозы: «Не плакать, не смеяться, не проклинать — а понимать». К чему я веду? Мне кажется, что «Дни Савелия» — безусловное достижение Григория Служителя. Но это его личное достижение. Человек без литературного опыта, пребывающий в среде, наверное, не располагающей к писательству, написал достаточно объемный текст. Я имею в виду количество страниц. Он искренне полагал, что пишет «литературу». В итоге мы имеем старательно выполненное, хотя и не без помарок, упражнение на тему. Назвать дебют Служителя событием, даже с учетом сегодняшнего состояния литературы в России, — явный перебор и нечестность. Включение «Дней Савелия» в короткий список «Большой книги» следует считать в лучшем случае поощрением, желанием показать молодым универсальным дарованиям, что писательство, равно как актерство и пение, может привести к известности и успеху.

Михаил Хлебников