За журнальными полями

Дорогие наши читатели!

А. Г. Заковряшин. Максим Горький. Дружеский шарж. 1933.

Появление этой рубрики нам продиктовала сама жизнь. Журнал «Сибирские огни», расширяя сферу своей деятельности, иногда не успевает за событиями быстро бегущего времени. Да, у нас есть раздел «Новости», но в нем мы размещаем, как правило, только информацию о том или ином событии, но остаются еще и тексты, и живые отзывы, а то и заметки, которые далеко уходят за эти новостные рамки. А журнал выходит только один раз в месяц, да и размеры его далеко не безграничны. Вот по этой причине и появилась на нашем сайте новая рубрика — «За журнальными полями». Мы печатаем здесь писательские заметки, отклики на опубликованные материалы и письма читателей.

Приятного чтения!

Недавно в Бердском музее появился уникальный экспонат — навершие булавы, найденное на территории старого Бердска. За простотой предмета скрывается тысячелетняя история. Предмет прошел несколько экспертиз, и результаты позволили внести существенные изменения в хронологические рамки освоения территории, на которой в XVIII веке появился Бердский острог. О находке удалось пообщаться с ведущим научным сотрудником ИАЭТ СО РАН, экспертом министерства культуры Новосибирской области по историко-культурному наследию доктором исторических наук Андреем Павловичем Бородовским.

— Весной 2020 года на территории старого Бердска было обнаружено навершие булавы эпохи раннего металла. Булава — это одна из разновидностей статусного оружия, которое мы можем видеть как символ власти, например, на изображениях египетских фараонов. Также мы знаем, что в казачьей среде булава дошла до настоящего времени и является символом власти атаманской.

Очевидно, что на территории старого Бердска до появления острога находился какой-то памятник, возможно, это было погребение, в котором был захоронен какой-то элитарный человек, возможно, вождь или жрец — служитель культа, у которого была булава.

Предшествующие исследования Новосибирского краеведческого музея позволили в этом же районе выявить два каменных инструмента — топор и тесло, — тоже, вероятно, относящиеся к этой эпохе. Я не могу утверждать, что весь этот комплект происходит из одного археологического памятника или погребения, но хронологически — это один срез эпохи ранней бронзы, приблизительно рубеж 4—3-го тысячелетий до н. э.

 

Насколько...

Друзья — не символ и отнюдь не бремя,
А вечный праздник, кайф, лафа.

Ю. Семёнов

 

Это бывает часто у журналистов. Их потёртые блокноты и записные книжки надолго отправляются в архив. На годы, а иногда и на десятилетия. И ждут своего часа. Чтобы ожили давние события и образы людей, с которыми тебя сводила судьба, обычно нужен повод.

Для меня таким поводом стало приближение 90-летия со дня рождения (8 октября 1931 года) замечательного писателя и человека — Юлиана Семёнова. Чтобы рассказать что-то неизвестное о нём, пришлось открыть свои старые дневниковые записи 80-х годов прошлого века.

С Юлианом я знаком со времени работы заместителем главного редактора издательства «Молодая гвардия» и куратором редакции литературы для юношества. Руководство поручило тогда мне вести переговоры о выпуске сборника его зарубежных репортажей «Маршрут СП-15 — Борнео». Работа над этой книгой сдружила нас так, как будто мы были знакомы с детства.

Позднее, начав работать на новом месте в АПН, в редакции Западной Европы, я встретил Юлиана у нашего легендарного политического обозревателя Нормана Бородина. Хозяин кабинета спокойно попыхивал трубкой, когда вихрем влетел Семёнов.

— Давненько не виделись, Норман-сан, — прокричал он и бросился обниматься. — Только что от самого Шандора Радо из Будапешта. И для вашего изысканного удовольствия — ваш любимый табачок «Петерсон». Как когда-то записал в своём дневнике наш государь Николай Второй: «Табак самый практичный и приятный подарок». За доставку прошу чашечку крепкого кофе, а если найдётся, то и рюмочку коньячку.

— Спасибо, спасибо, сэр. Вы, как...

Разве не тогда я приобрел все, чем живу теперь, и приобрел так скоро и так много, что уже во всю мою последующую жизнь не прибавилось ни одной сотой.

Л. Н. Толстой. Детство

 

Необходимость развития дошкольного образования

Несмотря на стойкое убеждение, что до революции ничего не было, в Ново-Николаевске в начале ХХ века уже существовали формы дошкольного образования. К ним можно отнести деятельность приюта «Ясли» и частный детский сад Зинаиды Ивановны Бутович [4]. В годы Гражданской войны, в 1918/19 учебном году в городе работало четыре детские площадки и один детдом [8]. См. Ч. 1. Голодяев К. А. Дошкольное воспитание в Ново-Николаевске в начале ХХ века.

После Октябрьской революции органы общественного призрения были заменены государственными с соответствующим финансированием. Декретом от 1 декабря 1917 года все дети провозглашались «детьми республики», а забота о ребенке – прямой заботой государства, причем наибольшее внимание было обращено на детей обездоленных. 14 января 1918 года был принят декрет «О комиссиях для несовершеннолетних». По инициативе Надежды Константиновны Крупской декретом Совета народных комиссаров был образован институт детских домов, взявших на себя функции приютов и домов сирот. В 1919-м в Народном комиссариате просвещения РСФСР были сформированы отдел охраны детства и отдел дошкольного воспитания, при Советах Москвы и Петрограда — соответствующие секции, а 25 апреля 1919 года в Москве состоялся 1-й Всероссийский съезд по дошкольному воспитанию.

Среди его тезисов много интересных документов: «Дети — цветы жизни, для них необходимы детские сады....

Разве не тогда я приобрел все, чем живу теперь, и приобрел так скоро и так много, что уже во всю мою последующую жизнь не прибавилось ни одной сотой.

Л. Н. Толстой. Детство

 

Ново-Николаевску очень повезло с прародительницей дошкольного воспитания. В 1896 году в наш еще поселок приехала семья Востоковых. Жили на Асинкритовской улице (ныне Чаплыгина). Глава семьи Михаил Павлович, недавний выпускник медицинского факультета Томского университета, гинеколог, стал одним из первых квалифицированных врачей поселка. Принимал роды, спасал жизни мамочек, а вот свою первую жену не уберег. Вскоре после приезда в поселок она умерла. На руках осталась крошечная дочка Валя.

Востоков женится вторично, и очень удачно. Мария Васильевна тоже была акушеркой. Она стала родной матерью и Вале, и многим другим ребятишкам, потерявшим родителей.

А детский вопрос в быстро развивающемся городе стоял достаточно остро. Приезжих очень много, и часто бывало, что бедные матери подбрасывали свих детишек на чужой порог. «28 ноября к дому Тимофея Закряева по Стевенской ул. подкинут младенец мужского пола возрастом около 1 недели с запиской: „крещен, зовут Иван“». В тот же день «к д. № 11 подкинут мальчик с запиской: „Крещен зовут Иван, возраст 2 месяца“» [5, № 14, 2 декабря. С. 3].

И вот 13 января 1906 года на собрании прихожан церкви Александро-Невской церкви принимается решение о ходатайстве по устройству общества призрения «Ясли» — «для постоянного призрения бесприютных детей обоего пола и для дневного ухода за малолетними детьми матерей, выходящих из дому на поденную работу» [2]. Как отмечал известный...

Известному сибирскому поэту — 75

 

Как изменилось предназначение поэзии за те полвека, что вы в большой литературе?

— Знаете, мое поколение и я взрастали на классической русской поэзии, на поэзии Серебряного века, в какой-то степени на поэзии шестидесятников, хотя не все однозначно в их творчестве. Я не люблю шумную, эстрадную поэзию. Мне ближе так называемая «тихая лирика» — Н. Рубцов, А. Передреев, А. Прасолов…

Сегодня при всей провозглашенной свободе слова порушена грань традиций русской литературы. Да, с одной стороны, ушли, слава богу, от риторики, идеологических воспеваний. Раньше запрещали в стихах писать «Бог» с большой буквы.

Но в то же время исчезло понимание: а для кого стихи? В поисках чего-то нового много пустопорожнего, бессмысленного бормотания рифмованных фраз, что явно отличается от шепота, от тихого философского размышления, осмысления сути нашего бытия.

Я всегда задаю вопрос молодым авторам: для кого пишут они стихи? Если потешить свое самолюбие — это одно (читаете друзьям). Если для того, чтобы быть понятыми многими, чтобы стихотворением затронуть тонкие струны души человека, — это другое. Ну и конечно, уж простите, но сегодня многовато пошлости и откровенного цинизма.

Русский поэт должен знать традиции и опыт предыдущих поколений писателей. И не быть атеистом, потому что не от Дарвина мы с его подопечными приматами.

Расскажите об особенностях редакционной политики журнала «Огни Кузбасса», в редколлегии которого вы работаете много лет. Есть ли у журнала девиз?

— Главное в работе — это связь поколений кузбасских литераторов, поддержка молодых...

Самойленко Сергей Витальевич родился в 1960 г. в Макеевке Донецкой области. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Театральный критик, поэт, переводчик. Работал редактором отделов культуры нескольких газет, главным редактором интернет-журнала «Сиб.фм», координатором Сибирского центра современного искусства. Публиковался в журналах «Литературная учеба», «Юность», «Волга», «Homo Legens», «Плавучий мост», «День и ночь», «Подъем», «Нижний Новгород», «После 12», «Образ», «Сибирские огни» и др. Автор четырех поэтических книг. Стихи переведены на английский и испанский языки. Шорт-лист Антибукера (1998). Член Союза писателей России. Живет в Новосибирске.

 

Присущий молодости повод для стихов — влюбленность. А что сейчас?

— Чужие стихи всегда вдохновляют сильней любой влюбленности. От них часто включается зажигание… Созвездия Пастернака и Мандельштама, Багрицкого и Тарковского, Гандлевского и Терентьева — вот что влияет больше всего. И чем больше живешь, тем больше поэтов на твоем небосклоне можешь различить. Живешь, осознавая, что их звезды светят в темноте, свет дошел черт знает откуда.

Влюбленность заставляет писать в шестнадцать лет. Позже тобой движет другая энергия, другие силы. Создаешь собственный поэтический язык, во многом отталкиваясь от чужих стихов и опираясь на них. Потрясением когда-то стала одна строфа Ивана Жданова, которую процитировали в какой-то статье в «Литучебе»: «Мы входим в этот мир, не прогибая воду, горящие огни, как стебли, разводя. Там звезды, как ручьи, текут по небосводу и тянется сквозь лед голодный гул дождя». До этого — Арсений...

Радость победы, горечь поражений и утрат, последовавших в ходе и в результате Великой Отечественной войны, испытал и испытывает до сих пор весь наш народ.

Я сын фронтовика и помню с раннего детства, как фронтовики приходили в клуб на торжественные собрания, концерты или просто в кино. Некоторые — в военной форме, при орденах и медалях. Все они были молоды и серьезны. На лицах гордость, достоинство, уверенность. Они — победители! И мы гордились своими родителями, слушали любые рассказы или просто разговоры фронтовиков о войне.

Мой отец Васильев Иван Глебович родился 6 апреля 1921 года в деревне Ново-Никольск Северного района Новосибирской области. Служил и воевал с 1940 по 1947 год. Войну начал в первый же ее день в Польше (часть территории Польши отходила к СССР по договору Молотова — Риббентропа), водителем в автомобильном батальоне в составе 10-й танковой дивизии на Юго-Западном фронте.

За время войны воевал на четырех фронтах: Сталинградском, Степном, Втором Украинском, Юго-Западном. Участвовал в основных больших сражениях войны: Сталинградской битве, битве на Курской дуге, в Белорусской и Висло-Одерской операциях. Служил в различных родах войск, но большую часть войны был фронтовым шофером. Войну закончил в Венгрии. За время войны ему пришлось водить разные машины: грузовые полуторки, легковые автомобили. Также был разведчиком-мотоциклистом. На грузовых перевозил боеприпасы, продовольствие, имущество, военнослужащих, на легковых возил высший командный состав. За участие в Великой Отечественной войне Иван Глебович был удостоен боевых наград — медалей «За отвагу», «За...

Мурманск... Ледяной российский дом

сквозняковой океанской дальности.

Сколько мальчиков произрастало в нём

с признаками спящей гениальности!

Виктор Тимофеев

 

Бывало ли в вашей жизни такое: вы на северном зеленом лугу, усыпанном клюквой, а впереди мелькает за сопками холодное Белое море? Оно обманчиво близко от вас, а шов, который скрепил воду и сушу, выполнен неровно, но крепко. Моряки шьют паруса большими стежками, суровой ниткой, так и полотнища неба и моря соединены невидимой рукой нерушимо.

Если не бывало такого путешествия с вами — возьмите книгу стихов Андрея Кулюкина «Небеса нараспашку», и вы погрузитесь в полный соленого морского воздуха мир северянина.

Читатель часто хочет узнать: каков он, неизвестный ему автор строк, запавших в душу. В данном случае вам не удастся угадать. Большинству столкнувшихся с поэзией Андрея Кулюкина предстает седой старик с суровыми льдистыми глазами, одинокий и молчаливый, из «поколения дворников и сторожей».

Посудите сами:

 

Спрошу у жизни: «Загостился?»

Не рады мне, и сам не рад.

Опали тлеющие листья,

Горит луны совиный взгляд…

Жизнь — бег за правдой или счастьем,

Поток проблем, событий, лиц.

Для жизни вечность — одночасье

И час — как вечность без границ.

 

Или:

 

Наливать рассвета бражку

В глотку неба не впервой.

Жизнь в смирительной рубашке

Подняла собачий вой.

 

Или:

 

Я стар душой. А кто душою молод?

Кто верит в эту призрачную ложь?

Сквозь бесконечных жизней зной и холод,

Не одряхлев душою, не пройдешь…

 

Вы ошибаетесь, дорогой читатель.

 

С Андреем Кулюкиным я познакомилась на литературном форуме «Осиянное слово» в 2021 году,...

О книге Сергея Лёвина «На берегу безымянной реки»

 

Никогда ранее в русской литературе, пожалуй, не сосуществовали столь разные (подчас полярные) взгляды на русскую деревню, как в первой половине XXI века. Деревня как проблема, как прошлое, ад, рай, мистический Авалон без интернета — и когда доведется встретить просто деревню, не идеализированную и не демонизированную, вглядываешься в нее особенно внимательно.

Сергей Лёвин, поэт и прозаик, выросший в Тамбове и переехавший в Анапу, с жизнью в регионах знаком и в своей повести «На берегу безымянной реки» для взрослых и подростков (из-во «Традиция», 2021) стремится обо всем рассказать подчеркнуто открыто и объективно.

Лёвин сознательно не называет ни город, ни станицу, ни реку; хотя и не отказывается от топонимов вообще (улица Виноградная, плато Лаго-Наки и прочие), и наверняка делает это, чтобы каждый смог ощутить сопричастность знакомого ему поселка — к описываемому. Не стоит забывать, что слово станица имеет и переносное устаревшее значение — большое скопище людей или животных, наконец, просто общество. Кроме того, название книги отсылает к одноименной песне Наутилуса Помпилиуса.

«Однажды жарким летним днём в речной глади отразился Костя Котов, и с этого момента жизнь мальчишки изменилась навсегда…». Щуплый, в ношенной одежде, выросший в неполной и даже неблагополучной семье герой Костя должен будет эволюционировать в сильного и уверенного в себе: автор закручивает сюжет по образцу американских комиксов второй половины прошлого века, и это проверенная, удерживающая внимание подростков метода; разве что сажает все на...

«Архангельский свет» — это сборник отдельных произведений новосибирского поэта Игоря Силантьева. В него входят «Отрывной календарь», «Пальто», «Дай крылья», «И все хорошо», «Архангельский свет». «Архангельский» потому, что речь идет о городе. Но это еще и свет с небес, ангельский свет. Все они написаны прозой, похожей на поэзию.

Главная тема, тема памяти, вполне традиционна. Но не традиционно раскрытие этой темы. Прежде всего, нет единого «я», которое принято называть «лирическим героем», что было отмечено и В. Тюпой: «Но и в прочих стихотворениях моего пишущего друга традиционный Я-герой не просматривается. Зато совсем другие, совсем чужие ему люди могут оказаться его лирическими героями» 1. Игорь Силантьев — литературовед, и в его памяти большое количество текстов мировой и русской литературы и культуры. И вот героями поэта становятся святой Августин, король Виктор Эммануил Третий, граф Дракула, космонавты Гагарин и Валентина Терешкова и многие другие, живущие в отрывном календаре и жившие в мире. «Архангельский свет» пронизан чужими текстами. Это сознательный прием: здесь и народные сказки, и «Метаморфозы» Овидия, и «Кандид» Вольтера, и Гоголь, и Чехов, и В. Ерофеев.

Ящерка на брошке умершей матери оживает, человек становится Сбербанком; все в этом «лучшем из миров» живет и умирает, все становится другим. Степь и ребенок в ней заставляют нас вспомнить о «Степи» Чехова, смерть на колу о «Тарасе Бульбе» Гоголя. Но интертекстуальность здесь иная, чем у постмодернистов. У нашего поэта нет иронии, нет переоценки прежних текстов. Есть разве что самоирония. Его поэзия...

Страницы